505
Шрифт:
Отцов инстинктам ль потакаю?
И несмотря на спесь, ажур,
ты беззащитная такая.
Кладись в меня, пусть жар меня
тебя согреет, хладь – остудит.
И знай, ладоней пятерня
всегда с тобою рядом будет!
Панковой Катюше
Нестыковка
А думы все твои не схожи
с моею мысленной волной.
И хоть тебя я чую кожей,
но ты чужда, порядок твой.
И
Наш паззл дик и крив, и мал.
В труде и страсти, сне и быте
какой-то вакуум, прогал.
Ни дюйм, ни минус дюйм, ни метр.
Решенья, формул нет. К резьбе
резьбы нет, хоть запас и щедр
лекал и метчиков в избе.
Итог один – замена правил,
методик, схем, условий дел.
Бездумно ж можно обезглавить
полсотни душ и сотни тел.
Пускай всё сызнова, с песчинок
придётся замок строить, крыть.
Иной же выход – из чаинок
из новых чай вмиг заварить.
Почёт
Стоит с осанкой тощею
мой бюст со строчкой дат.
Но, как огонь на площади,
не бдит покой солдат.
Среди истленья, горестей
из камня серый столб
застыл без пользы, почестей
в тьме парка, сне чащоб.
И тропы все в забвении.
Я пойман в сеть кустов.
Мертвы следы в явлении
среди щербин мостов.
Но вот я слышу шорохи,
и хруст топорный древ,
нежданны речи, всполохи,
и солнца чую грев.
Заложат глубь канавы той,
брады обрежут ряд.
Честь обретаю, славу, бой
в начале майских дат.
Невстречи
Всех дум моих кромешна хмарь,
и сыт карман чужой и пасти,
и пуст совсем душевный ларь,
и нет в руке козырной масти,
я глух на зов бедовых толп,
радар смех, радости не ловит,
и каждый камень, будто холм,
язык на каждый лоб злословит,
и сны в ночах светлее ламп,
и чьё-то счастье мне не в милость,
держу тоски я сотни дамб,
хорей и ямб уходят в кри?вость,
и в и?ных розах вижу кровь,
а время – камень в горле мира,
не лезет в ум ни старь, ни новь,
шутов творенья, ювелира,
не рад здоровью средь чумы,
ни солнцу, ноте, дому, кладу,
снежинкам, пиру средь корчмы.
Но всё иначе, коль ты рядом!
Панковой Катюше
Видения
По
по ста – глазами, ста – губами,
прильнул к её душой, покой
найдя, и слился, как с богами.
И, лишь вкусив их цвет и сок,
впитал все мудрости народов,
увидел, как творит мазок
художник; как вершатся роды
зверей и почек на ветвях;
как мать целует лобик чада;
как жизнь и свет создал Аллах;
и как дымил первейший ладан;
как брали Трою конь, солдат
десятки тысяч жарких греков,
и рай, салюты сотен дат,
и как во дно впивались дреки.
Забуду всё: заплывы, взлёт.
Пусть губы те в вселенной – малость.
Коль их хозяйка не уйдёт,
я в их плену навек останусь.
Панковой Катюше
Обретение
Ныряя в мо?крость нор
и яд стаканов потных;
лаская бархат пор
и воды впадин ротных;
уча все карты лет
и вин, журналов позы,
и как стирать жилет,
и сколько длятся грозы.
Я жил, цедил и грамм,
с маршрутом троп игрался.
Отринул, бросил там,
как до любви добрался
твоей, рук, тишины,
что ищут все благого.
С сей тронной вышины
не чту хмели? былого.
С тобой спокойно так
и высь великих выше!
Рубашки реет стяг
твоей над нашей крышей,
где нет беды, тоски;
где ты теплее Бога;
картин твоих мазки;
где соки тел итогом…
Панковой Катюше
Птицы
Умерших помним наизусть,
к живым забывши все дороги.
Срубаем самый вечный куст
в настил корыта старой дроги.
Везя дышавших в царство-рай,
себя оставим в мире смерти.
Садятся птицы прям на край,
на все оглобельные жерди.
Обряд ли это, иль побег
туда, где зёрна все крупнее,
не ставит пугал человек,
где ягод сок ещё пьянее;
где солнце ярче, ружей нет,
и псы цепнее, шире листья,
что кроют гнёзда от всех бед,
и где все пташки голосистей.
Но нам туда пока что нет
пути. Там нету, может, света,
а птицы с голода меж бед
клюют глаза пришедшим летом.
И оттого нам нет вестей