505
Шрифт:
Тону в её взо?ристой роще,
как в англо-святом словаре.
Ирине В. Фоминой
Светоносный
Мне слаже мёд и клюква,
приятней шум, гобой,
теплее казни буквы,
не страшен вой и бой;
и пред толпой я – воин
и царь, пред Богом – Бог;
из ласки, мощи скроен;
с врагов снял сотни тог;
живых живей, прекрасней,
крылатей
алмазов всех алмазней,
певучей струн, певиц;
и сыт одним лишь вдохом,
щедрей на рифму, фунт,
цветнее взором, слогом,
светлей лучей, секунд
быстрее, всех умелей,
хоть мне и не впервой,
я выше, вечней елей,
когда любим тобой!
Воюющий
Хватая меч за гладь реза?ла,
сминая в кровь ладонь свою,
я помню, что ты мне сказала:
"Живи и вдох храни в бою…
Но стрел не бойся и потопа,
не лезь за дурственным перстом,
держи в объятьях сырь окопа,
храни себя любым крестом.
Бегут? Беги! Ты важен белым,
чем гордо-чёрным под золой.
И пусть трофей берёшь не первым,
зато живой, с душой земной,
а не звериной, средь обочин
и луж багровых и кривых.
И пусть твои святые очи
хранят добро и ум живых.
Ступай, и мы тебя дождёмся!"…
"Вернусь, сниму войны оскал,
с тобою встретимся, сомкнёмся"…
– представил это, и упал…
Сероокая
В глазах серее неба
каёмка – чёрный круг.
Я в них ещё эфебом
влюбился без натуг.
Мила зениц хозяйка,
чей лепет – юный мёд;
чьи думы, будто стайки,
кружат свой хоровод.
Очей туманный мрамор
среди мозаик глаз,
а смоль вокруг, как рама
картины, что анфас.
Ручны ко взору люди,
луны улыбчив сгиб.
Глубокий взгляд до чуда.
И я попал в ту зыбь.
Не выбраться из вязи
песочной. Зыбкий плен.
Тону в агатной массе,
и не иной взамен.
Панковой Катюше
Воскресение провинции
Осколки вечернего боя,
клоками обрывки погонь,
и щедрые ливня удои
уняли древесный огонь.
Кровавы следы тротуаров
за угол, скамейки ведут.
Вчерашни цари будуаров,
колышась, несвязно идут.
И скользко пылятся огрызки.
Разлито
Нет света и счастия впрыска
в заглохшее сердце моё.
О! Латекс наполнен до трети -
остатки, наверно, души.
И сплюнуты кем-то гаметы.
Разбросаны чашки, гроши.
Повырваны рёбра забора,
слетела с деревьев парша -
то подвиги кули, эфоров,
кем ночью делилась межа.
Пейзаж этот взор не ласкает.
Уныло-застывшая чушь.
Лишь утренне солнце сверкает
в коричневом зеркале луж.
Смирение
Я свыкся с новым ритмом петь,
обвыкся в новом счастья доме,
порядок новый принял. Сеть
указов новых ловит. Кроме
всего, что принял, есть ещё.
И день за днями множит требы.
Стал мой приказчик палачом.
Прозрели все, что были слепы.
И стали видеть лучше нас,
богов; за нас писать статуты.
Ведь стоит рот закрыть лишь раз, -
примеришь завтра плеть и путы.
И я смирился с сотней строк,
что, будто боги, нам вещали,
признать заставив гнёт и рок,
их власть, что "небо завещало".
И все мы будем верить в свет,
что нам даёт не луч, а лампа.
Поверим мы в любой ответ,
лишь не срывало б казней дамбу.
И смуть времён настанет вмиг.
И мы во тьме глаза закроем.
Молясь за мир, луга, за них,
себя забудем, дух зароем…
И всё сольётся в общий фон:
и явь, и сон, и речь, мычанья.
И лишь бунтарский мегафон
всех нас пробудит от молчанья.
Ноябрь столичья
Тих стан фонарных постовых.
Лучи из глаз кладутся в камни,
влипают в кожу мостовых
и на щиты картин рекламных.
И осень вновь стареет здесь,
ложась на лавку так бездомно,
иных не зная будто мест,
вздыхая бедно, хрипло, томно.
Асфальт испариной сочит,
каблук хрустит песком замёрзшим.
Тепло храня, и пёс молчит,
о колкий снег все лапы стёрший.
И я весь в этом ноябре,
шарфом укутал гриву, шею.
И, жаль, бреду я не к тебе.
От одиночеств слёз ржавею.
И белой сети всех ветвей
себя последний раз дарю я.
И в пудре инея, злых дней
замёрзшей бабочкой парю я.
Не таю, мёрзну меж столиц,
и стариком слоняюсь юным.