76-Т3

Арсенов Яков

— Не вижу причин для вспыльчивости, — затянулся сигаретой Климцов. Наш спор беспредметен, мы просто обмениваемся информацией. По транзистору на обломанном суку запела Ротару. Полевая почта «Юности».

— А я пошел бы к ней в мужья, — неожиданно переключился на искусство Решетнев. — Виктор Сергеич Ротару. Как? По-моему, звучит.

— Ты ей приснился в зеленых помидорах, — сказала Татьяна.

— Я бы ей не мешал. Пил бы пиво, а она пусть себе поет. В жизни мне нужна именно такая женщина. А вообще у меня вся надежда на Эйнштейна, на его относительность, в которой время бессильно. Как подумаю, что придется уйти

навсегда, — обвисают руки, а вспомню вдруг, что помирать еще не так уж и скоро, — начинаю что-нибудь делать от безделья.

— Удивительно, как ты со своими сложными внутренностями до сих пор не повесился. — Пытался подвести итог разговору Климцов. — Все тебя что-то мутит.

— А сейчас по заявке прапорщика Наволочкина Ольга Воронец споет письмо нашего постоянного радиослушателя… — У Решетнева не было никакой охоты вытаскивать Климцова. — Н-да, жаль, что Гриншпона нет, без гитары скучновато…

— У него открылась любовь, — встал за друга Рудик.

— Его постоянно тянет на каких-то пожилых, — осудила вкус и выбор Гриншпона Татьяна. — Встретила их как-то в Майском парке, подумала, к Мише то ли мать, то ли еще какие родичи приехали. Оказалось — его подруга.

— Причем здесь возраст? — сказал Решетнев. — Когда любишь, объект становится материальной точкой. Форма и размеры которой не играют никакой роли!

— Не скажи, — не соглашалась Татьяна.

— А за кем ты ему прикажешь ухаживать?! — сказал Рудик. — За молодыми овечками с подготовительного отделения?

— Вот когда начнете все подряд разводиться со своими ледями, попомните однокурсниц! — ударила Татьяна прутинкой по кроссовке. Из темноты выплыли Мурат с Нинелью. Разомкнув, как по команде, руки, они присели на секундочку для приличия по разные стороны сваленного в кучу хвороста и тут же скрылись в палатке. Туман был непрогляден и все ближе придвигался к костру. Палатки стояли как в сандунах. Все начали отбывать ко сну. Решетнев, лежа на чехлах от байдарок, долго смотрел в небо.

Туман, как табун праздничных коней, всю ночь брел вдоль реки. Под утро, перед самой точкой росы, остановился, словно на прощание, погустел и стал совершенно млечным. Когда от утреннего холода сонные путешественники начали вылезать из палаток к костру, он засверкал кристаллами влаги. Дождавшись этой метаморфозы, Решетнев уснул.

Проснулся от какой-то паники.

— Быстро по машинам! — командовал Рудик. — Удачи тут не видать!

Как выяснилось, Фельдман повторил подвиг Паниковского. От вчерашней зельеобразной жидкости у него повело живот. Фельдман отправился подальше от лагеря. Сжимая колени, он, чуть не плача, одолевал расстояние, которое показалось ему достаточным, чтобы сохранить свою маленькую тайну. Отсиживался долго, несколько раз меняя место. И, будучи в полной истоме, заметил гусей. Точнее, гусыню с гусятами. Справиться с выводком так ловко, как это удавалось Нынкину с Пунтусом в Меловом, ему не удалось. Гусыня подняла дикий гогот, на который тут же среагировали пастухи. Подпасок помчался в деревню поднимать народ. Фельдман покатился в лагерь, натирая гузку замлевшими бедрами.

— Ублюдок! — сказал Пунтус, словно исполняя обязанности Гриншпона.

— Кто ж бьет гусей весной!? — сообразил с перепугу Нынкин.

— Я хотел для всех!

На горизонте показалась деревенская конница. Караван успел укрыться на

воде.

Наездники, как индейцы, с воплями сопровождали по берегу удиравших студентов и обещали утопить их всех. Впереди показался мост — дальше плыть некуда. Уйти от преследования можно было только вверх по течению. Колхозники жаждали крови. Пастухи привязали к хвостам кнутов ножи и принялись стегать эскадру. Лезвия чиркали метрах в пяти от лодок.

Рудик разделся до черных семейных трусов и поплыл к берегу уговаривать разъяренную толпу. Ему удалось откупиться пачкой промокших трояков. Путь был свободен. Фельдмана не стали топить только потому, что узнали о поносе. Культпоход по местам трудовой славы пошел явно на спад. До Брянска плыли цугом, без привалов, перекусывая на ходу. Не унывала одна Татьяна. На нее было любо посмотреть. Она стала совсем коричневой. Почти как облицовка шифоньера, стоявшего в углу ее комнаты.

ЖАННА МАРИЯ

Откладывать до утра было никак нельзя. Гриншпон стал будить Решетнева. Он знал, что Решетнева это нисколько не увлечет, и потянулся к его холодным пяткам.

— Спишь?

— Сплю, — перевернулся Решетнев на другой бок.

— Новость есть.

— Если завтра выходной, можно орать среди ночи!?

— Я шепотом.

Заскрипели кровати сожителей.

— Сколько раз тебе говорили — мышью входи после своих репетиций! Мышью! — прогудел Рудик.

Проснулся Мурат, встал и наощупь побрел в туалет.

— Грузыя дажэ прэступник нэ трогают сонный, ждут, когда откроет свой глаза сам, потом наручныкы! — посовестил он Гриншпона. — Лучше совсэм утром приходы, как я от Нынэл. — Забыв от длинного внушения, куда направлялся, Мурат не побрел ни в какой туалет и снова улегся в постель.

— Да я и не ору, — сказал Гриншпон уже в полный голос. — Ну, раз все проснулись, слушайте.

— Как это все! — возмутился Артамонов. — Я, по-твоему, тоже проснулся?

— Нет-нет, ты спи, тебе нужно выспаться, — принялся успокаивать его Гриншпон. — У тебя сколько хвостов, пять? Правильно. Значит, нужно крепенько бай-бай, чтобы завтра на свежую голову отбросить хотя бы один.

— Не шевели мои рудименты! — Артамонов метко сплюнул в форточку.

— Мы тебя выселим из комнаты за нарушение правил советского общежития номер два! — сказал Рудик.

— Вспомни, какой мышью входишь ты после радиосекции! — нашел лазейку Гриншпон. — С мадагаскарцем связался! С эфиопцем связался! Да вяжись ты с кем хочешь! Кому сперлась в три ночи твоя черномазия! А если короче, «Спазмы» приглашены озвучивать спектакль, за который берется СТЭМ… За это необходимо выпить прямо сейчас. Мы еще покажем «Надежде»!

— Тогда иди и буди Бондаря! Причем здесь мы!

— Я буду говорить об этом на Африканском Национальном Конгрессе!

— Спелись, шагу не ступить! За мешок лука человека продадут! — Гриншпон отвернулся к стене и стал сворачиваться в клубок.

— Ладно, рассказывай, — встал Рудик, закуривая и не видя, куда присесть в темноте.

— В СТЭМ пришел новый руководитель, Борис Яныч, — как бы с неохотой начал Гриншпон. — И сразу заявил в комитете комсомола, что имеет в виду покончить с дешевыми увеселениями перед каждым праздником. Хочет дать театру новое направление. Распыляться на мелкие шоу — только губить таланты.