90 миль до рая

Ераносян Владимир

– Тебе обязательно пугать ребенка?! – вступилась мать.

– Не обижайся на него, девочка моя, – как всегда вовремя возникла дымящая сигарой донья Мария Элена. – Это все проклятые дивисас. ^[21] Они вскружили голову бедному мальчику. Их приходится отрабатывать. Он сейчас так занят, что не очень-то выбирает выражения. Ты должна его понять, милая. Он ведь и ради тебя старается. Прежде всего ради тебя, детка.

– Я хочу к папе… – с надеждой глядя на маму, попросил Элиансито.

21

Дивисас –

доллары(куб. сленг).

– Теперь он твой папа. – Бабка с сигарой во рту, похожая на бабалаву, ^[22] указала на маминого знакомого.

– Пап не бывает двое. Папа должен быть один! – не согласился ребенок, сжав губы и ища глазками подтверждения своему выводу хотя бы в одобрительной мимике мамы. Но мама почему-то никак не отреагировала на его реплику. Она молчала. – Правда, мама?! – громко прокричал Элиан, теребя ее за рукав.

Элисабет не отвечала сыну, отрешенно наблюдая за последним зашедшим на борт пассажиром, во взгляде которого она прочитала собственные мысли.

22

Бабалаво – служитель афрокубинского культа «сантерия».

Кряхтящего дона Рамона Рафаэля, отца Ласаро, сын и женушка смогли уговорить на переезд лишь путем прямого ультиматума, заверив, что, если он продолжит упрямиться, они отчалят и без него. А как ему, одинокому пожилому человеку, жить потом без родных? Какие-никакие, но они же самые близкие. Останови он этих «путешественников», они бы замучили потом упреками, шантажом и придирками. Проели бы плешь, обвиняя в том, что из-за него они не воплотили в жизнь свою мечту и не добрались до рая на земле.

А кто знает, где он, этот рай? Может, он здесь, на Кубе… Если человек постоянно говорит, что ему живется плохо, Господь может показать ему, как бывает «по-настоящему плохо». А когда человек видит хорошее даже в не очень-то легкой жизни, Бог покажет, что такое «хорошо по-настоящему».

Может, Фидель и вправду пророк, подобный Моисею. Сорок лет с 1959 года он указывал им путь, ограничиваясь пределами одного острова, объясняя, что не надо ничего искать, что они и так в раю. На своем острове, где водятся тысячи уникальных животных и нет ни одного ядовитого. Где священные и величавые деревья сейба растут рядом с огненными цезальпиниями. Где распускается белоснежная марипоза и щебечет крохотная токороро, сине-красно-белое оперение которой подобно кубинскому флагу. Может, спустя сорок лет блуждания по острову их земля сама превратилась в рай, причем превратилась с помощью их собственных натруженных рук, с одинаковым упорством умеющих держать и плуг, и винтовку…

– Ты должен ехать ради сына, – приговаривала Мария Элена, собирая дона Рамона в дальнюю дорогу. – Он здесь пропадет, сгинет в раулевских застенках. А там, в Америке, такие перспективы… Ты нужен своему сыну. Не предавай его.

…Когда вождь первой войны за независимость Кубы Карлос Мануэль де Сеспедес был поставлен испанцами перед выбором – спасти родного сына или предать свой народ, герой предпочел пожертвовать жизнью сына, нежели выкупить ее ценой предательства.

Дон

Рамон Рафаэль хорошо знал историю, но не считал себя способным на геройство. Внутренне он казнил себя за малодушие, всем сердцем чувствуя, что совершает ошибку, но, привыкший плыть по течению, он, словно зомби, входил в мутную реку чужих иллюзий, не ведая, куда занесет его это бурное течение.

– Отдай конец! Бросай его мне! – орал Ласаро неуклюжему юноше, который пытался снять канат с кнехта. – Что ж ты такой медлительный… Глуши мотор – трос натянулся! Этот немощный его не снимет…

– Может, задний ход дать? – неуверенно спросил глуховатый Бернардо, добровольно возложивший на себя скромную роль боцмана, но, встав у штурвала, тут же возомнивший себя Магелланом.

– Выруби мотор и отойди от штурвала, дебил! – приказал Ласаро, сопровождая свои требования выразительными жестами.

– А ты уверен, что мы его потом заведем? – усомнился отверженный боцман, однако подчинился вожаку – заглушил двигатель, недовольно спустился с капитанского мостика и угрюмо направился клюку, ведущему в трюм. Чем терпеть оскорбления, лучше пойти проверить наспех сваренную заплату в машинном отделении. На самом деле на этой ржавой посудине времен Батисты, почти такой же дряхлой, как затопленная в этих водах в середине Второй мировой немецкая субмарина, имелась не одна заплата ниже ватерлинии. Но Ласаро и его «боцман» знали только об одной залатанной пробоине.

– Тяни на себя канат, слабак! – кричал во все горло Ласаро. – Вот так, бездельник. Бросай на борт! Наконец-то. Отдать швартовы! – Он входил в роль как мог – ругался нецензурной бранью и суетился, заводясь раньше двигателя.

С горем пополам мотор, основательно прокашлявшись, затарахтел, но как-то болезненно и неуверенно, вяло потащив беженцев к расплывшемуся в пасмурном небе горизонту, за которым простиралась заветная Флорида – форпост американской мечты.

– Я хочу к папе! – Глядя на вскипающие за кормой буруны, Элиансито еще раз напомнил о себе.

– Успокой его, или я его успокою! – ощерясь по-волчьи на Элисабет, грубо предупредил Ласаро. – Отведи его в каюту.

– Там все равно нет места, – огрызнулась Элис и прижала ребенка к груди.

«У этого Ласаро мачете острый, как лезвие. Будь здесь папа, уж он бы ему показал…» – подумал Элиан, и эта приятная мысль вместе с теплым пледом, которым укрыла мальчика мама, стала потихоньку убаюкивать самого юного пассажира злополучной яхты. Неприглядный вид этого баркаса мечты вполне соответствовал тому, что было предначертано ему судьбой, – стать последним пристанищем отправившихся в поисках лучшей доли двенадцати граждан Кубы.

Большинство из них, подобно Ласаро, не дорожили своим гражданством. Некоторые, как дон Рамон, подчинились чужой воле и следовали по вынужденному маршруту. Кое-кто, такой была Элисабет, действовал инстинктивно, спонтанно, непродуманно, повинуясь первой эмоции и прислушиваясь лишь к мимолетной горечи и нестерпимой на скорый взгляд обиде, как это умеют делать латиноамериканские женщины. Но был среди этих горемык, зараженных вирусом отчаяния и пытающихся найти спасительную сыворотку вовсе не там, где ее производят, один человечек, который вообще смутно представлял, куда несет его эта некрасивая и обшарпанная лодка страха, которую взрослые почему-то приняли за ослепительно-белый корабль надежды…