95-16

Рудский Ян

Шель вздрогнул и резко повернулся. Светлый прямоуголь­ник входа был пуст.

— Что такое, черт… — он в смятении попятился, его сло­ва прервал протяжный вопль пьяного, тут же перешедший в нечеловеческий вой. Лютце катался по топчану, его скрючен­ные пальцы рвали одежду, ноги исполняли какую-то беше­ную пляску. Пламя свечи тревожно дрожало.

Шель остолбенело смотрел на эту сцену, затем, очнув­шись, отступил назад. Лютце извивался, словно от невыно­симой боли. Сжатые кулаки молотили воздух, в углах рта выступила пена. С синих дрожащих губ срывались

обрывки фраз:

— Боже всемогущий… Помогите… Пауки, страшные, воло­сатые… кругом пауки… Боже!

Дальнейшие слова превратились в невнятное бормотание, сменившееся безумным воем, и больше ничего уже нельзя бы­ло разобрать.

Внезапно судороги прекратились. Издав последний прон­зительный вопль, Лютце без сил повалился на топчан и ле­жал, съежившись, дрожа всем телом и тяжело дыша. Шель приблизился к топчану и прикоснулся рукой ко лбу больного, к его влажным вискам. Пульс лихорадочно бился. Лютце грубо выругался и оттолкнул его руку.

Затем он сел и, глядя перед собой невидящими глазами, пробормотал бессвязно:

— Оставьте меня… Не буду… вздохнул глубоко и за­пел: «Со святыми упокой»… — Не беспокойся, не найдут, — утешал он кого-то. Затем разразился площадной бранью и снова упал на топчан.

Шель понаблюдал за больным и, решив, что тот теперь пробудет в беспамятстве по меньшей мере несколько часов, подошел к столу и написал на листке, вырванном из блок­нота:

«Герр Лютце! Мне нужно обязательно поговорить с Вами. Я живу на Эйхенштрассе в комнате Леона. Приду к вам за­втра, часов в девять утра. Дождитесь меня, пожалуйста. Ян Шель».

Он положил записку рядом со свечой, задул пламя и покинул мрачный блиндаж.

Возвращаясь в город, Шель пытался осмыслить все, что произошло. Джонсон утверждал, что Леон якобы был душевнобольным. Слова алкоголика Лютце могли быть про­сто пьяным бредом и, во всяком случае, полного доверия не заслуживали. Что скрывается за всем этим? Где, как и у кого можно получить конкретные, достоверные сведения, уз­нать всю правду? Журналист не знал в городе никого, кроме Джонсона, а тот к его сомнениям относился скепти­чески.

Шель вышел на одну из главных улиц и остановился у зе­леного сквера с бронзовым памятником Гёте, раздумывая, как провести время до вечера. Тут он вспомнил, что есть еще человек, у которого можно получить сведения о Леоне, — лечивший его врач, доктор Менке.

«Возможно, я ничего нового не узнаю, — думал Шель,— но, по крайней мере, буду уверен, что сделал все возможное для выяснения этого дела, если оно в самом деле требует вы­яснения».

Он остановил проезжавшее мимо такси. К его удивлению, за рулем сидел тот же шофер, который вез его раньше.

— Мы снова встретились! — сказал Шель, заглянув в ма­шину.

— Как видите, — улыбнулся шофер. — Бензин стоит до­рого, и я там дожидался пассажира, чтобы не возвращаться порожняком. Теперь еду домой, но могу вас подвезти. Сади­тесь. Вам куда?

— Мне нужно к доктору Менке, но у меня нет его адре­са. Вы не знаете, где он живет?

— Знаю! Это один из лучших врачей в Гроссвизене.

Но по­дождите меня минуточку, пожалуйста. Я позвоню жене, пре­дупрежу ее, что опаздываю к обеду.

— Ради бога! Я не тороплюсь.

Шофер вошел в будку телефона-автомата, прикрыл за­стекленную дверь и набрал номер. Дожидаясь, пока отве­тят, он наблюдал за Шелем.

— Алло! 95-16?

— Я у телефона.

— Говорит Нойбергер. Я везу мужчину в коричневом ко­стюме к доктору Менке.

— Хорошо. А как обстоит дело с Лютце?

— Он получил деньги и напился. Мужчина в коричневом, должно быть, искал его, нашел в трактире «Сокол» и вскоре отвез в блиндаж в невменяемом состоянии. Вернувшись оттуда, он остановил меня и попросил отвезти к доктору Менке. Теперь ждет в машине.

— Это все?

— Да.

— Хорошо. Отвезите его к доктору, а потом можете зани­маться своими делами.

Нойбергер вернулся к такси.

— На моей работе никогда не знаешь, в котором часу вернешься домой, — объяснил он. — И я всегда пре­дупреждаю свою Фриду, чтобы она успела приготовить поесть…

Ехали всего несколько минут. Остановив машину у бело­го старинного особняка, шофер сказал:

— Вот мы и приехали. Доктор Менке принимает, кажется, до шестнадцати часов.

Шель посмотрел вслед отъезжающей машине, толкнул ка­литку и очутился в большом, старательно ухоженном саду. На посыпанной красным гравием площадке у самого входа в дом возился широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, среднего роста и атлетического сложения. У него были свет­лые, коротко подстриженные волосы. Он производил впечат­ление юноши, не по годам развитого физически. Одет он был в шорты и рубашку с засученными рукавами, в руках дер­жал секатор. Заслышав шаги, мужчина выпрямился и вызы­вающе посмотрел на гостя.

— Куда вы?

— Я хотел бы увидеть доктора Менке.

— У него две ноги, две руки и одна голова. В зоопарке есть экземпляры поинтереснее.

Шель остановился, пораженный наглостью блондина. Тот начал размахивать секатором, исподлобья наблюдая за жур­налистом.

— Чего ты ждешь, малыш? — спросил он, помолчав. — Дать тебе двадцать пфеннигов на автобус?

— Вы, должно быть, один из душевнобольных пациентов доктора? — спросил Шель невозмутимым тоном.

— Душевно… что? — Осознав, что незнакомец издевает­ся над ним, блондин приблизился к нему с грозным видом: — Ты что, драки захотел?

— Понтер! — резкий, властный голос подействовал на блондина, как удар кнута.

Шель увидел пожилую, строгого вида женщину в гладком черном платье.

— Здравствуйте! — обратился он к ней. — Скажите, док­тор принимает?

— Доктор примет вас у себя в кабинете, заходите, — сказала она сухо и, отвернувшись, вошла в дом.

Шель очутился в просторной приемной. «Ого, доктор Мен­ке недурно зарабатывает», — подумал он, глядя на серый пуши­стый ковер, огромные кресла и тяжелые шторы — все было выдержано в одинаковых тонах. В дверях кабинета стояла медсестра. Шель повторил свою просьбу.