А началось с ничего...

Егоров Николай Михайлович

— Я в этом ящике ехал?

— Вовка! Ты видкиля взявса?

— З експресу, Гера, «Москва — Владивосток», — хохочет Шрамм. Ничто нипочем ему.

— Врешь ведь. Где ты на него сел?

— А на повороте. Поднимал, поднимал руку — ни одна собака не берет. Лег на рельсы — тормознули. Отворачивать некуда, скалы.

После этого ЧП Сергею житья не давали. На каждой станции:

— Демарев, Шрамм твой тут?

— Отсыпается.

— Смотрите, чтобы опять не отстал.

Перед Байкалом пели сибирские песни. В одном вагоне:

Бродяга

Байкал переехал, Навстречу родимая мать…

В другом затягивают:

Славное море — священный Байкал, Славный корабль — омулевая бочка…

— Байка-а-ал! Дывытэсь: Байкал! — заорал вдруг Герка так, что паровоз на крутой кривой, казалось, аж оглянулся, но, не поняв, кто кричал, почему кричал, а может, кто из вагона выпал, заупирался, заупирался и встал. Ну, тут и посыпались. Кто юзом с насыпи, кто по-медвежьи через голову. Бегут, на ходу раздеваются. Сапоги кверху летят, гимнастерки трещат: надо успеть искупаться в знаменитом озере. Но… Забегут по щиколотку — и назад: вода как лед.

Возле Байкала ехали сутки. Вот озерко, так озерко. Это краешек только захватили, а если вокруг всего? Днем он уж что красив, то красив, ночью вообще завораживал. Спокойный, в прочных берегах и сине-зеленый от луны. Весь сине-зеленый. И никаких тебе там лунных дорожек. А уж луна… Ишь, выкатилась какая — с паровозное колесо. А махонькой луне над Сибирью и делать нечего.

Миновали Улан-Удэ, перевалили Яблоновый хребет. В Чите разделились: половина роты направо свернула, остальные прямо покатили. За Читой навстречу пошли эшелоны с военнопленными японцами: на Урал куда-нибудь, сбылись мечты. Солдаты, те не мечтали, конечно, ни о каком «от Владивостока до Урала», а их все равно везут; «мечтатели» на Хоккайдо чай пьют. Кому что.

Мимо Волочаевской сопки проезжали под вечер. Солнце уперлось всеми лучами и освещает: смотри, не жалко. Склон тот самый, что в кино показывали. Тот и не тот. В кино он крутой и голый, как яичко, здесь — целый парк разбит: деревья рядками насажены; памятники белеют.

«Где-то вон там на вершине отец мой сидел, японцев гнилой веревкой дразнил, — вспомнились Сергею рассказы отца. — Надо же, как может измениться человек… Вот скажи ему тогда, что он хлеб у государства тащить будет — пристрелил бы, наверно. Неужели уж так неважно устроен человек, что чем больше он имеет от жизни, тем больше надо ему?»

Едут, а куда — никто не знает. И сопровождающие помалкивают: привезем на место — скажем, куда привезли. Доехали до Владивостока. Дальше, казалось бы, некуда. Нет, еще не конец дороги. Устроились временно в купейных вагонах возле ремонтного депо. Очень удобно устроились: у каждого свой номер, как в гостинице «Золотой Рог». Ну, отоспятся теперь вволю. Ни подъема, ни отбоя. Когда захотел — лег, когда захотел — встал. Паровоз не дергает, смотреть особенно не на что, кончились

красоты. Деповский поселок — обычные домики с огородами и палисадниками. Деревня и деревня.

Но поспать подольше не дал Вовка Шрамм.

— Подъем! Боевая тревога! — бегает орет по вагону.

— Что случилось? Какая тревога?

— Завоевателей пригнали. Пленных японцев. Траншею роют под высоковольтный кабель. Айда глядеть, ребята.

— Эт скилько же ж тоби рокив, хлопче? — спросил Герка у маленького японца с тремя пятиконечными звездочками на петлицах. Интересно, что у них обозначает пятиконечная звезда? — Лит, лит, кажу, скико тоби?

— А-а, понимау, понимау моя. Туридцать. — Пленный вежливо улыбнулся во все лицо и трижды качнул растопыренными пальцами рук.

— Ну, це ты загнул, друже.

— Вполне не врет, — заступился за японца Шрамм. — Ведь они что едят, ты спроси у него. Кальмаров да каракатиц.

— И туда же, на Россию косятся. Жили бы да жили себе на Хоккайдо.

Японцы зацокали языками:

— Ц-ц-ц, Хокаидо. Хокаидо — о! Япония — о!

— Япония — о, а в Сибирь лезете.

— Нам Сибир не нада, Сибир — хород, Сибир — медведка маро-маро ходи есть, сытрашно. Моя к ним хочет ходи. — Пленный вынул из грудного кармана гимнастерки черный пакет, подает Герке фотокарточку. Герка забрал у него всю пачку, рассматривает.

— Ничего дивчина.

— Чито? — Привстал на цыпочки, чтобы знать, о ком это русский спрашивает, не дотянется никак заглянуть: японец — полтора, Герка — два метра с миллиметрами.

— Я кажу: сестренка це?

— Мадаме. Мой мадаме это есть.

— А це хто? Батька?

— Чито?

— Отэць, чи дид, кажу?

— Отезы, наша отезы есть японски. Микадо есть.

— Ну и пилил бы дрова своему микаде, — подражая ломаному японскому говору, брякнул Герка.

Японец ощерил желтые зубы, кулачишки сжал, напружинился — вот-вот прыгнет и схватит за горло. С насыпи поднялся конвоир:

— Давайте-ка, братцы, славяне, гуляйте отсюда. Идите, идите, не отвлекайте. Им убытки возмещать надо.

— Зачем ты его обидел? — спросил Сергей у помрачневшего Герки.

— Да ну их… Наплодят богив та й носятся з ними, як тэй дурень з пысаной торбой.

Авиамеханики окончательно одомашнились в вагонах, некоторые уже знакомство завели с местными девчатами, на вечеринки запохаживали. И вдруг — собирайтесь. В армии все делается вдруг, потому что солдату собраться — только ремень надеть.

Разбитной владивостокский трамвайчик дотащил их до ворот порта, высадил и дальше покатился. Веретенников сказал, что они поплывут куда-то, что надо искать десятый причал. Нашли десятый причал. У причала «Владимир Маяковский» грузится. Лебедки скрипят, стрелы мотаются, раскачиваются огромные авоськи, набитые всячиной. Рядом плавучий кран с гусеничным трактором: поднимет, опустит. По широченному трапу живую технику загоняют, разных овец, коров, лошадей. По другому трапу поуже люди вереницей идут: военные с вещмешками, гражданские с кошелями и чемоданами.