А началось с ничего...
Шрифт:
«А не повернуть ли обратно, — Сергей даже дыхание затаил. — С первого вечера и сразу к себе тянет. Та еще, видать, девушка».
На последней площадке под ноги попалась выбитая керамическая плитка и загремела вниз.
— Тише ты! — шикнула Клавка. — Хозяйку разбудишь. Сюда, сюда. — Она нащупала его руку, протащила на буксире через одну дверь, другую.
И щелкнул выключатель. Свет розовый, приятный. Комната чистая. Обстановка не сказать, чтобы богатая, но ничего. Приемник, коврик на стене, кровать никелированная.
— Разоблачайся.
Клавка надела фартук, повязалась по-деревенски косынкой и еще больше похорошела.
Сергей косил одним глазом на хозяйку, другим на стол. На столе появилась колбаса, яблоки, банка сардин. Под ложечкой заныло.
— Скоро я управилась? Вот так. Выпьем? За неутомимых тружениц в быту и на производстве. 8-е марта сегодня или не восьмое?
Тенькнули рюмки.
— Мне много нельзя. Не пью, — заотнекивался Сергей.
Клавка расхохоталась.
— Да уж мужчина ли ты? Не танцуешь, не пьешь…
После третьей рюмки Сергей поднялся:
— Я, н-наверное, п-пошагаю.
Клавка усмехнулась:
— Ложись спи, пошагаешь. Утречком уйдешь пораньше.
Она смахнула влажной тряпкой пыль с пола, бросила на него матрац, на матрац подушку, обдав воздухом, разостлала простыню.
— Это мне?
— Тебе. Не рассиживайся. Мне на занятия к восьми.
— Хм. Не боишься, оставляешь? Вдруг я на тебе… женюсь.
— Нет, не боюсь. Спокойной ночи. — И выключила свет.
Проснулся Сергей — дрожит. Не может сообразить, где он. В окне над занавеской звезда. Чуть слышно маленькие часики чакают. Дамские. Вспомнил: у Клавки.
И остальное вспомнил. Укрылся с головой простыней — не согреется никак. Решительно поднялся, подошел к кровати. Поискал край — свободный.
Откинул одеяло, прилег. Молчит. Потормошил за плечо. Плечо круглое, теплое.
— Клава…
— М?
— Спишь?
Молчит. Зевнула.
«А-а, в крайнем случае женюсь потом».
Сергей порывисто обнял ее и… очутился на полу.
Вспыхнул ночник. Клавка, оторвав вешалку, сорвала с гвоздя пальто, бросила Сергею, все еще сидящему возле кровати.
— Убирайся.
— Клава…
— Что: Клава? Думаешь, если пригласила, так и все можно?
— Ну, извини. Хочешь, я и правда женюсь на тебе?
— Не хочу. Одевайся и уходи. Я думала, ты не такой, как все, а ты…
Клавка вот-вот разревется. Она села к столу. Усталая-усталая. Будто смену камни ворочала.
— Может, встретимся, все-таки завтра? — мямлил Сергей.
— Никогда. Уходи, уходи!
До чего сложно все в жизни.
Сергей сбежал вниз, хлопнул дверью.
«Гляди-ка ты: краля. Да я сам не женился бы на тебе. Водишь каждого встречного-поперечного. Вторая Любовь Андреевна: хоть за кого, лишь бы с карманом. Думаешь, так себе заработком моим ты интересовалась?»
В
Человек никогда не скажет: хватит, у меня все есть. Людская потребность бесконечна. Сергей уже и так подолгу стоял у раскрытого шифоньера, собираясь в театр, но Ее Величество Мода заставляла искать, спрашивать, где ты достал, толкаться в очередях. Чем он хуже других?
— Вовка, ты не знаешь, где можно пуловер купить?
Шрамм растерялся: очень уж какой-то неподходящий к обстановке вопрос: кругом груды железа, искры веером и… пуловер.
— Это который свитер без рукавов?
— Ну, — подтвердил Сергей.
Вовка глянул из-под рукавицы в нагревательную печь, не пора ли подавать заготовки на штамп.
— Холодноватые еще. Завтра у нас что? Воскресенье? Вместе поедем.
— Куда?
— На барахоловку. Подкову надо купить.
— Какую подкову? — раскрыл рот Сергей.
— Обнаковенную, лошадевую.
— На барахолке?
— О-о, там в конце месяца атомную бомбу можно купить…
Барахолка бурлила. Вовка скоро отстал и потерялся. Потеряешься, столько миру. Люди тискались в обнесенном забором квадрате, трясли штанами, лифчиками, пуховыми шалями, зонтиками, полушубками, чулками с черной пяткой, босоножками, валенками, рядились за каждый рубль, бились по рукам, не сходились в цене и расходились, чтобы сойтись, божились, ругались в бога, хаяли и расхваливали товар, роились, как пчелы вокруг ульев, около автолавок с зеленым трафаретом на кузовах «Росглавшвейторг», просили, требовали, приценялись к обновкам. Конец месяца.
Где-то у забора отчаянно заверещал милицейский свисток.
«На помощь зовет!»
Сергей, оставив очередь, запродирался на выручку.
Бойкая баба в плащ-накидке поверх полушубка и армейской шапке-ушанке с полудюжиной веретен шерстяной пряжи в поднятом кулаке шла на милиционера, как со связкой гранат на танк.
— Ты кого щупаешь? — на всю барахолку кричала она. — Нет, я спрашиваю: ты кого лапаешь? Ровня я тебе?
Милиционер пятился, циркал сверчком и водил глазами по сторонам, ожидая подкрепления.
«Так это ж Юсупов!» — узнал его Сергей.
— Гражданочка. Гражданка! — Он схватил тетку за руку и давнул книзу, но торговка вырвалась, крутнулась к нему и снова занесла над головой связку веретен.
— Ложись, мина! — крикнули из толпы и загоготали.
— Сережка, будь ты холера проклятой! — Она медленно, будто жалея, что даром замах пропал, опустила руку. — Здорово, Демаренок!
— Тетка Агафья? Ты чего воюешь?
— Пескулянт он, твой Агафий, — осмелел Юсупов. Он махнул рукой и ушел.