Абориген
Шрифт:
Город бурлил, что и понятно в таких случаях, спасённых разместили кого в пустующих складах, кого просто на квартирах. Всего, как говорили, подобрали человек двести. Наверняка не меньше осталось ночевать в таиге…
Ноги меня не держали, я едва сумел добраться до «Зелёного дракона». Здесь было дымно и шумно. Я даже не надеялся найти место за столиками, протиснулся к стойке, заказал настоящий глинтвейн. В глиняной кружке. Сделал пару глотков – в глазах немного прояснилось. Повернулся, чтобы чуть поудобнее опереться о стойку…
Рядом со мной,
И ещё он был бледный, хотя и загорелый – такая вот странность.
Я почему-то решил, что сейчас – самый момент поговорить с ним за жизнь.
– Э-э… – сказал я. – Здравствуйте. Меня зовут Гагарин…
Он неохотно оторвался от созерцания бесконечности.
– Да? Странное имя. Впрочем, чего только не бывает… Люсьен.
– Очень приятно. Э-э… Люсьен, сегодня был трудный день… Можно, я буду невежлив?
– Попробуйте.
– Я знаю, что вы покупаете бывшие владения Снегиря.
– Да ну? И что?
– Я прошу вас отказаться от этой покупки.
– Чего ради?
– Ну… По многим причинам. Во-первых, сама эта распродажа…
– Я всё знаю. Да, она на грани законности. И совершенно бессовестна. Но ведь вас не это волнует?
– Нет, не это. Но я…
– Ладно, Гагарин. Не будем встряхивать этот и без того грязный воздух. Моё конечное слово – «нет».
– Вы даже не выслушали…
– Потому что всё равно вы не сумеете меня переубедить. Может быть… – он вдруг усмехнулся, у него глубоко треснула губа и выступила кровь, – может быть, вчера ещё нашлись бы доводы. Сегодня – нет. Я пообещал… одному человеку.
– Жаль, – сказал я. Взболтал в кружке глинтвейн и выплеснул ему в лицо.
Он отступил на шаг и побледнел ещё сильнее. Стал голубовато-серым, как перепонка крыла дракончика.
Но голос остался ровным.
– Куда мне прислать секундантов?
– Без секундантов, – сказал я. – Морталь.
– Тогда я выбираю оружие.
– Разумеется.
– На вертолётах. Остров Котур. Около Стены.
Я почувствовал холодок в спине.
– Хорошо. Завтра в полдень.
– Нет, – сказал он. – Летим сейчас. Начнём ровно в полночь. У вас есть незаконченные дела?
Тетрадь девятая
Люсьен
Мне кажется, они не имели цели непременно меня убить. Во всяком случае, им вовсе не хотелось рисковать собой, чтобы исполнить – что? Свой долг? Чей-то приказ? Мы несколько часов, до сумерек, опасно и медленно кружили вблизи иссохшего озера, скрывались за камнями, пытались тихо, ползком зайти друг другу в тыл. Пару раз мне удалось сделать прицельные выстрелы – правда, издалека; да и времени, чтобы прицелиться как следует, не было. Но, наверное, кого-то моя пуля – вернее, тонкий оперённый дротик – зацепила: мне потом попались следы крови на песке. Но куда делись мои противники… куда-то
(Гидрология нашей планеты очень сложная. В университете мне этим просто просверлили дыру в темечке. «Гидрология нашей планеты очень сложная». Есть такая древняя китайская пытка (кстати, о гидрологии): капать водой на темечко. «Гидрология нашей планеты очень сложная…» – так начиналась буквально каждая лекция. По гидрологии, естественно.
Но продержаться мне удалось больше года. Потом даже появилось какое-то извращённое удовольствие от бесконечной зубрёжки – и чтения, чтения, чтения, чтения.
Потом пропал отец, и университет пришлось бросить. С облегчением ли? Уже и не знаю…)
Если они – думаю, их было двое – ушли в пещеры, то мне не стоило оставаться на острове. Ночью у них могут появиться новые козыри. Например, приручённые друкки. Добродушнейшие ночные существа, в темноте видят, как мы днём. Найдут меня и поднимут весёлый гвалт…
Надо было сматываться – вот что я хочу сказать. Проявить благоразумие и сматываться. Но уже не было сил лететь обратно в Столбы. И даже в Ньёрдбург не было сил лететь, хотя он немного ближе.
Организм сам, меня не спрашивая, доплёлся до вертолёта, забрался в него, запустил моторы. Потом поднял машину и повёл вдоль Стены на восток – там была скала Чудная. Ещё одно моё потенциальное владение.
В воздухе мне стало лучше. Вернее, в воздухе мне стало ясно, до чего же мне было хреново на земле. Это началась реакция на стресс, на… на бой, на схватку, духи побери, меня хотели убить…
Болела голова. Не просто болела, а – болела. До тошноты, до пламени в глазах. Это у меня после последнего неудачного прыжка – парашют перехлестнуло стропой, в последний момент удалось её отсечь, но посадка оказалась чересчур жёсткой, и прыгать мне до сих пор нельзя – а когда будет можно, никто не знает.
Может быть, никогда.
В какой-то момент Стена и Башня – основные мои ориентиры – пропали из виду, и это показалось нелепым и досадным, чья-то дурная шутка, и всё. Потом до меня как-то дошло, что я лечу в тумане. Потом ударил дождь, и надо было продержаться в воздухе и не опуститься слишком низко, высотомер безбожно врал. Потом внизу оказалась земля, дымный луч нижней фары нарисовал продолговатое пятно, земля приблизилась, нет, это была вода, сплошная вода, из которой торчали какие-то стебли, по ней лупили быстрые тяжёлые капли и неслись круглые волны, вздымаемые винтом, вертолёт плюхнулся в эту воду и погрузился по брюхо, и тут же заглохли моторы, доносился только рокот шестерней редуктора, надо было дождаться, пока остановится винт, и всё слышнее становились звуки дождя и ветра, почти бури, не знаю, куда меня занесло, ничего не было видно за пределами светового пятна от посадочных фар. Наконец можно стало перебраться через борт кабины – воды под ногами оказалось не так уж много, даже не до колен. Теперь… фонарь… ружьё – зарядить…