Абсолютное программирование
Шрифт:
Пока спецгруппа занималась дешифровкой, я был со знанием дела обыскан, лишен ремня, документов, содержимого карманов, и получил удар ребром ладони по почкам. Стоя на коленях и пытаясь переждать боль, почувствовал новую острую боль в запястьях завернутых за спину рук: офицер зажал наручники, не особо заботясь о моем комфорте. В кабинете появились еще два старших товарища с зелеными петлицами. По выражениям их лиц и напряженным позам я понял, что все только начинается.
Задребезжал черный телефон. Спецгруппа. Выслушивая недолгий доклад о результатах расшифровки, офицер брезгливо разглядывал меня, как козявку, которой прямо сейчас предстояло быть
– Повторите. Вы уверены? Если ошиблись – ответите головой. Три минуты вам на перепроверку. Посадите лучших специалистов. Все. Жду доклада.
Он, не спуская с меня глаз, осторожно, как гранату, положил трубку на рычаг. Я все еще стоял на коленях. Ломящая боль в спине не отпускала. Кистей рук я уже не чувствовал.
– Ах, ты, сволочь, – сказал офицер, выходя из-за стола. И коротко, без замаха, ткнул носком сапога в печень.
Больше меня не били. Хватило и этого. Лежа без сил на полу, головой в луже собственной блевотины, я слышал звяканье ключей, и снизу вверх, сквозь пелену боли, видел, как офицер достает из сейфа серый конверт плотной бумаги, запечатанный сургучом.
Снова звонок из спецгруппы. Перепроверили. Лицо моего мучителя приобретает жесткое, непроницаемое выражение. Он достает из стола ножницы и аккуратно надрезает край конверта. Осторожно, как драгоценность, извлекает листок папиросной бумаги. Молча, несколько секунд, читает. Все это время его подручные тихо стоят рядом со мной, ждут.
Он берет черную трубку. Щелкает клавишей. Наверное, «циркуляр».
– Всем постам! Вариант «чистый ветер»! Повторяю: вариант «чистый ветер»! Ноль первый, приступайте! Как поняли? Хорошо!
Кладет черную трубку, берет красную:
– У нас ситуация «особая». Вскрыт конверт «А», объявлен вариант «чистый ветер». Виновный у меня. Есть, понял. Есть. Проконтролирую. Есть. – И уже своим подручным: – Поднимите его.
Меня грубо вздергивают на ноги. Я безнадежно пытаюсь унять крупную дрожь. Офицер кладет на стол диктофон:
– Давайте-ка, Лобанович, расскажите мне еще раз все с самого начала. У нас очень мало времени.
Спустя два часа, избитый, почти без сознания, я катаюсь по заплеванному мерзлому полу грузового «уазика», который пробирается по узкой лесной дороге все глубже и глубже в чащу осинника. Сквозь рев мотора откуда-то издалека слышится треск, как будто рвут грубую парусину. Низкое полуденное солнце, иссекаемое черными ветками осин, бежит вместе с «уазиком» в сторону этого треска. Со мной в кузове болтается один из подручных, другой ведет машину, а старший сидит рядом с ним в кабине. Мой попутчик на всякий случай придерживает меня, поставив сапог мне на грудь. При каждом толчке сломанные ребра отзываются взрывом боли.
Когда осины над нами расступаются, обозначая лесную поляну, треска рвущейся парусины уже нет. Двигатель «уазика» последний раз взвывает и глохнет. Становится слышно, как неподалеку тарахтит дизелем какая-то машина.
Меня перебрасывают через борт, как мешок с углем, и я падаю в затоптанный снег. Теряю сознание. Снова прихожу в себя. Посреди поляны свежая яма. На ее краю экскаватор с задранным ковшом выплевывает из дрожащей трубы облачка грязного выхлопа. Человек десять офицеров в черных шинелях покуривают в сторонке и без интереса наблюдают, как мои попутчики тащат меня к краю ямы. В яме – весь мой боевой расчет, и ребята
Черные офицеры, побросав в снег окурки, неторопливо подтягиваются поближе, на ходу выстраиваясь полукругом и доставая из-за спин короткоствольные «калашниковы».
Мой заградотрядовец что-то говорит старшему черному и протягивает ему диктофон. «Хорошо – хорошо,» – отвечает тот, небрежно опускает диктофон в просторный карман шинели и машет стволом в нашу сторону: «Вы тоже становитесь.» Остальные черные уже оцепили нашу группку полукольцом. Позади яма, над ней поднимается теплый пар.
«Не понял,» – вскидывается мой офицер.
«Становись рядом со своими, сука. Не тяни, у меня еще куча дел,» – уже без всяких ноток доброты, но и без злобы, говорит старший черный. И с силой тыкает офицера стволом в грудь. Тот пятится назад, оступается в снегу и падает мне под ноги. Оба других моих попутчика ошалело оглядываются вокруг. За все время нашего короткого знакомства я так ни разу и не услышал их голосов. То ли немые, то ли так вышколены. Они и сейчас, за секунду до смерти, молчат.
«Во имя России!» – кричит старший черный.
«Во имя России!» – вторят ему, наверное, его товарищи, но их голоса уже не слышны за грохотом рушащейся Вселенной…
Библиотека пуста. Саваофа нет. За столом я один. Свечи, давно не менявшиеся, обвесили шандал причудливыми натеками воска. За окнами – настоящая буря. Дом стонет по ударами ледяного ветра, и пламя свечей вздрагивает от неведомо как пробравшихся из пустоты сквозняков. Темные дальние углы обширного помещения живут неведомой тревожной жизнью миллионолетних призраков. Жутко. Холодно.
В который раз я умер? Не помню. Почему я снова жив? Не знаю. Почему жива Вселенная? Не знаю.
Старик что-то темнит. Он хитрый, я это сразу понял. Он не все мне рассказал. Если верить его байкам, то получается, что Вселенная давно должна схлопнуться. Он же говорил, что малейшая ошибка, и ткань информационного континуума порвется. И мы даже не заметим этого, потому что все сущее исчезнет. Исчезнет по той простой причине, что никогда и не существовало.
А я снова здесь. Когда я был здесь прошлый раз, минуло пять лет со дня моей первой смерти, и оставалось шесть лет до конца света. Сколько же сейчас? Саваофа нет, и никто мне не ответит на этот вопрос. Хорошо, допустим, меня убили только что, у вот как раз сейчас экскаватор заваливает мерзлым грунтом яму, в которой, вместе с другими добровольцами, остывает мое очередное тело. Пусть даже так. Но это значит, что, несмотря на упущенную половину срока, информационный континуум по-прежнему цел? И раз Саваоф снова воскресил меня, значит, он все еще не спасен, и предстоит новая миссия? Да-а-а, ну и вляпался же я. Стреляли, травили, потом опять стреляли. Бр-р-р. Что дальше?
Скрипнула дверь. Сквозь вой ветра и жалобы древнего дома я не сразу расслышал шаркающие шаги.
– Здравствуйте, Илья Евгеньевич.
Старик выглядел ужасно. Впалые щеки, почерневшее лицо, ввалившиеся глаза. Трясущейся, но властной рукой он прекратил мою попытку приподняться, и, тяжело опираясь о стол, проковылял к своему привычному месту.
– Здравствуйте, Саваоф Ильич. Что с вами? Вам плохо?
– Не обращайте внимания, Илья Евгеньевич. Считайте, что приболел. Дело не в этом. Я слышал ваши мысли. Хвалю, со времени нашей первой встречи вы сильно продвинулись. У вас формируется правильный взгляд на положение вещей.