Ад
Шрифт:
– Почему?
– Понимаешь, она, конечно, рада всех их видеть, она их любит, это ее близкие люди, но у нее совсем уже нет сил, ей бы полежать, подремать, а приходится выходить и сидеть за столом, участвовать в разговорах. Кушать она все равно ничего не может, ее даже от запаха еды тошнит, а стол-то накрыт, Люба же не может допустить, чтобы гости за пустым столом сидели, вот и просит Тамару приготовить и подать. Для Любы эти гости – и радость, и одновременно мука мученическая. Сидит она за столом, смотрит на них, слушает их разговоры, а сама думает: они останутся,
– Могу догадаться, – вздохнул Камень. – Ты дальше-то посмотрел?
Ворон отвел глаза и промолчал.
– Ты что, не слышишь? – окликнул его Камень, чуть повысив голос. – Я спрашиваю, ты дальше посмотрел?
– Не глухой, – огрызнулся Ворон. – Посмотрел.
– А чего молчишь? Рассказывай.
– Да не могу я! – выкрикнул Ворон. – У меня сердца не хватает такое рассказывать! Можешь ты это понять, дубина стоеросовая?! У меня и без того ком в горле стоит, я уж и так все подробности пропускаю, не пересказываю тебе, потому что плакать начинаю.
– Ворон, миленький, – ласково заговорил Камень, – я тебя очень хорошо понимаю, у меня у самого душа болит, но какой ты видишь выход? Бросить историю, не досмотрев до конца?
– Жалко, – всхлипнул Ворон, – мы столько времени и сил на нее положили. А может, пропустим грустное и будем дальше смотреть? А вдруг Люба поправится? Представляешь, я загляну сразу в конец года, в она там здоровая и веселая.
– Думаешь, так может быть? – засомневался Камень.
– Ну а вдруг? Вдруг нашелся какой-нибудь чудесный врач или изобрели какое-нибудь новое лекарство, и все станет хорошо. А?
– Но ты ведь знаешь, что все не так, – печально сказал Камень. – Ты сам признался, что уже посмотрел дальше. Зачем эти пустые мечтания?
– Так хочется надеяться… – Ворон смахнул крылом слезу. – Не могу поверить, что все заканчивается так плохо. Ладно, слушай. Только я вкратце, потому что сердце разрывается.
Финал конкурса «Евровидение» решили смотреть все вместе в гостиной на первом этаже дома. Теперь рядом с длинным кожаным диваном, на котором любил сидеть перед огромным, висящим на стене экраном Родислав, стоял отдельный удобный диван для Любы. Тамара помогла сестре устроиться и села рядом в мягкое глубокое кресло.
– Любаша, тебе что-нибудь принести? – заботливо спросил Родислав. – Может, чайку?
– Не хочу, спасибо, Родинька.
– А мороженого?
– Чуть-чуть можно, – улыбнулась она.
Тамара тут же вскочила на ноги.
– Я принесу.
Родислав жестом остановил ее.
– Я сам. Сиди, отдыхай, ты и так целый день была на ногах.
Он давно забыл о своей неприязни к сестре жены и теперь был благодарен ей за помощь.
Люба несколько раз лизнула мороженое и отдала его Тамаре.
– Все, больше не могу.
Программа началась. Родислав любил смотреть этот конкурс и каждый год сидел до глубокой ночи, ожидая результатов голосования. Люба никогда прежде «Евровидение» не смотрела, но сейчас в ней проснулась жадность ко всему, чего она никогда не видела. Жаль только,
– Это что, песня? – громко возмущался Родислав после очередного номера. – По-моему, это бессмысленный набор звуков.
– Ну что это за исполнение! – яростно негодовал он после другой песни. – Мелодия про одно, а певец поет совершенно про другое. И вообще, где у него голос?
– Тома, принеси, пожалуйста, блокнот, – попросила Люба тихонько.
– Зачем?
– Я хочу кое-что записать, пока не забыла.
Тамара принесла блокнот в твердой обложке и ручку, Люба пристроила блокнот на коленях и начала записывать. Тамара, скосив глаза, наблюдала за сестрой. Без очков для чтения она не могла разобрать слова, но точно понимала, что это не черновик завещания, слова были короткими и написаны в столбик, рядом с каждым словом – цифры. Концерт продолжался, Родислав с интересом следил за выступлениями участников конкурса и не замечал, что жена что-то пишет.
Тамара не выдержала.
– Любаня, что ты пишешь?
– Список, – коротко ответила Люба.
– Список чего?
– Покупок. Я попрошу тебя в ближайшие дни поехать и все это купить.
– Что – все это? – не поняла Тамара. – Ты можешь толком объяснить?
– Рубашки, носки, белье для Родика, бытовая химия, всякие припасы. Пусть у него останется после моей смерти запас хотя бы на какое-то время, пока не найдется тот, кто будет о нем заботиться. Может быть, он наймет помощницу по хозяйству, он же всегда хотел.
– Господи, Любаня, ну о чем ты думаешь?! – громко прошептала Тамара. – Зачем тебе такие мысли? Гони их, они негативные.
– Они позитивные, – улыбнулась Люба. – Я хочу позаботиться о Родике. Он ведь даже не знает, какие у него размеры, он сам не сможет себе ни ботинки купить, ни трусы, я всегда сама этим занималась. Ходила вместе с ним в магазины и разговаривала с продавцами, а он только примерял то, что они приносили. И я не хочу, чтобы после моего ухода он совсем растерялся. Я пишу отдельные списки для него и для того, кто потом будет его обслуживать. Мне надо записать, какие продукты следует покупать и в каких магазинах, что и как нужно ему готовить, какой бытовой химией пользоваться. Но это на будущее. А завтра ты, пожалуйста, поезжай с этими списками и все-все-все купи, чтобы ему хватило на какое-то время.
Тамара сходила за очками и просмотрела исписанные неуверенным, изменившимся Любиным почерком страницы. Ей стало так больно и так горько, что захотелось завыть. Она оглянулась на Родислава, но тот сидел к ним спиной и не отрывался от экрана.
– Родик, сделай, пожалуйста, чуть погромче, – попросила Люба.
Родислав нажал кнопку на пульте, прибавил громкость, и теперь тихий разговор сестер был совсем не слышен. Тамара поняла, что Люба хочет скрыть от мужа и свои списки, и свои черные мысли.