Ад
Шрифт:
В квартире было два санузла с ванными и один маленький, с унитазом и раковиной, рядом с кухней. И все равно эта квартира была лучше той, которую представляла себе Люба в самых смелых своих мечтах. Она была двухэтажной. О таком Люба, выросшая в бараке, даже помыслить не могла.
В сентябре у Тамары был отпуск, Люба тоже оформила десять дней в счет отпуска, и сестры с упоением принялись обустраивать новое семейное гнездо: вешали шторы, покупали и расставляли посуду, размещали по многочисленным шкафам одежду и обувь, да мало ли всего нужно сделать при переезде на новую квартиру! Родислав приходил вечером с
– Любаша, я все равно ничего не запомню, я же бестолковый, лучше я, когда нужно будет, у тебя спрошу, и ты мне скажешь.
Она пыталась о чем-то посоветоваться с ним, показывала, что она придумала, но он только кивал, говорил: «Ты сделай, как тебе самой нравится», и утыкался в телевизор или уходил в кабинет и усаживался за компьютер. Леля тоже демонстрировала полное равнодушие, окидывала взглядом развешанные в шкафу плечики с одеждой и расставленные на полках свои книги, вежливо говорила «спасибо» и замолкала. В конце концов у Любы сложилось впечатление, что эта новая квартира никому из ее домашних не нужна. Она им не интересна. Они просто пошли у нее на поводу, чтобы дать ей возможность хоть чем-то занять себя и отвлечься от мыслей о Николае.
«Ну и пусть, – твердила про себя Люба. – Пусть им ничего не нужно. Но мне это помогло выжить».
Не было минуты, чтобы она не вспоминала о сыне, однако новые заботы хотя и не вытеснили боль утраты, но сделали ее не такой острой.
11 сентября весь мир содрогнулся от ужаса, когда в Нью-Йорке от террористической атаки рухнули башни Всемирного торгового центра, под обломками которых погибли тысячи людей. Люба несколько часов просидела перед телевизионным экраном, оцепенев от увиденного, слушала слова комментаторов о том, что мир с сегодняшнего дня стал другим перед открытой угрозой исламского терроризма, и думала: «Моя жизнь тоже стала другой. Пусть я потеряла не тысячи, а всего лишь одного человека, но я уже никогда не смогу быть прежней». Вид рушащихся зданий отзывался в ней картиной рухнувшей собственной жизни.
Даша Спичак собиралась с подружкой на дискотеку. Подружка должна была зайти за ней в девять вечера, и Даша красилась в ванной, нетерпеливо поглядывая на часы: она хотела успеть уйти до возвращения матери, чтобы избежать нудных объяснений и нотаций. Лиза в прошлом году прошла курс лечения, лежала в клинике неврозов, куда ее почти насильно устроил Родислав, и после выписки стала совершенно невыносимой. Если раньше ей было абсолютно все равно, как проводит время ее старшая дочь, и ее интересовали только мужчины и выпивка, то теперь Лиза стала подавленной, все время плакала и доставала Дашу нравоучениями и прочим, на взгляд девушки, скучным нытьем о том, что надо приобретать профессию и думать о будущем.
– Сама-то ты много думала о будущем? – огрызалась в ответ Даша. – Вон родила парочку неизвестно от кого, от проходимца какого-то, который на тебе так и не женился, всю жизнь прогуляла и пропьянствовала, а теперь хочешь быть святее Папы Римского. Заткнись лучше.
Подружки все не было, и Даша решила, чтобы не терять время, одеться и занять позицию в прихожей, чтобы сразу убежать. Денис в своей крохотной «запроходной» комнатке сидел за компьютером и, когда Даша заглянула к
На пороге стояла мать, бледная, растрепанная, с темными провалами вместо глаз, а рядом с ней незнакомый мужчина, который крепко держал ее под руку.
– Что? – зло спросила Даша. – Опять? Все лечение псу под хвост? Нажралась? Еще и дружка своего притащила! Совсем стыд потеряла.
– Вы – дочь? – вежливо спросил мужчина, и Даша почувствовала, что алкоголем от него не пахнет.
Она внимательнее оглядела спутника матери и поняла, что на собутыльника он никак не тянет: слишком ухожен, слишком хорошо одет, отлично подстрижен. Лицо его показалось Даше смутно знакомым, и она решила, что это, скорее всего, жилец их дома, с которым она, наверное, сталкивалась на лестнице и в подъезде.
– Ну, дочь, – с вызовом ответила она, но тон все-таки понизила. – А вы кто? Где вы ее подобрали?
– В метро, – ответил незнакомец. – Давай-ка помоги маме раздеться, надо ее уложить и дать ей горячего чаю. И пусть она полежит спокойно.
– Ну, вы еще будете меня учить, как с пьяными обращаться, – фыркнула Даша, пропуская незнакомца вместе с матерью в квартиру.
Мать не произнесла ни слова, она, казалось, даже двигаться не могла самостоятельно, и мужчина по-прежнему крепко держал ее под руку. Лиза почти висела на нем.
– Отпускайте, – скомандовала Даша, – я ее держу. А вы снимайте с нее плащ.
Мужчина послушно раздел Лизу.
– Какие тапочки? – спросил он.
– Вон те, – Даша кивком головы указала на стоящую в углу пару шлепанцев. – Давай, мам, снимай туфли, переобувайся. Ну давай же, пьянь ты бестолковая!
В ней кипели злость и раздражение. Вот-вот появится подружка и застанет такую неприглядную сцену: ее мать подобрал пьяную в метро и привел домой посторонний человек. Стыдобища!
Мать послушно переобулась, в сопровождении Даши и незнакомца дошла до своего дивана и рухнула на него. Мужчина заботливо укрыл ее пледом и погладил по плечу.
– Поспите, Лиза. Вам сейчас нужно очень много спать. Проснетесь – и поймете, что все хорошо. Я вам обещаю.
– Да что вы с ней цацкаетесь! – вспыхнула Даша. – Со мной бы кто-нибудь так возился, как с этой алкоголичкой!
– Тише, – мужчина осторожно взял Дашу за руку. – Давай выйдем на кухню.
На кухне Даша собралась было сесть за стол с вызывающим видом, но мужчина сказал:
– Сделай маме чай.
– Рассол ей нужен, а не чай, – огрызнулась она.
– Как тебя зовут?
– Даша.
– А меня – Кирилл. Так вот, Даша, твоя мама не пьяна. У нее депрессия.
– Ага, знаю я эту депрессию.
– Даша, твоя мама пыталась броситься в метро под поезд.
– Что?!
Она выронила пакет с заваркой, которая рассыпалась по всему полу. Руки задрожали, ноги стали ватными.
– Что вы сказали? – переспросила она.
– Твоя мама пыталась покончить с собой, – тихо повторил Кирилл. – Хорошо, что я стоял совсем рядом. Я наблюдал за ней, поэтому вовремя среагировал.