Ад
Шрифт:
— Так пулемет же…
Настала короткая пауза. Потом Алексиевский тихо охнул:
— Фантастика!
Мороз внимательно присмотрелся к деду:
— Уважаемый, у вас как? Все нормально?
Дед отмахнулся:
— Нормально, нормально… Просто предмет жалко: лежит себе без дела… Да чего там! Идем, посмотрим! Тут рядом.
И мы пошли. Подальше от шумного рынка. Через Юнакский парк. Мимо скифской бабы, размалеванной сатанинскими красками, где, неодобрительно покачивая маленькими головками, толпились небольшие кучки
Дед не соврал. Идти действительно было недалеко. А в глубоком погребе, вырытом за домом из белого кирпича, действительно прикрытые старыми дерюгами стояли четыре сундука. В трех были ленты с патронами, а в четвертой среди древесной стружки перемотанный промасленным тряпьем и сам покрытый слоем тусклого смазочного масла притаился разобранный «максим». Времен Деникина, Котовского и батьки Махно. «Максим», неизвестно как переживший и «черных воронов» тридцатых годов, и послевоенный бардак, и брежневских вежливо-интеллигентных парней с умными холодными глазами.
Когда мы освободили его от тряпок и разложили на земляном полу, он напомнил мне недосягаемую для человеческого разума конструкцию невиданного инопланетного аппарата, непонятно как попавшую на украинскую землю из таинственно притаившихся пространств Вселенной. А мы вчетвером, молча и как-то торжественно, стояли над ним, боясь неосторожным словом разрушить неуверенную связь, которая изо всех сил не давала времени и пространству распасться на отдельные громыхающие части.
Дед прокашлялся:
— Ну вот… Мне бы видик…
Алексиевский посмотрел на меня:
— Странное дело… Мы меняем один вид оружия на другой. И то, который из них более опасен, еще неизвестно. — А потом он снова натянул на себя личину Эдуарда Пивонова, обращаясь к Морозу. — Ну что, Евгений Николаевич, не сыграете с человеком в такое себе «Поле чудес»? Суперприз — видеомагнитофон!
Мороз серьезно взглянул на деда, чуть отвернув голову от блеклой, покрытой прозрачно-грязными потеками лампочки:
— Уважаемый, дело в том, что я — депутат городского совета. Мороз моя фамилия. Может, слышали?.. Но дело не в этом. Речь идет о другом. Сейчас проходит месячник сдачи оружия. Не лучше ли вам добровольно сдать этого монстра и получить за это некоторые, пусть и небольшие, но деньги, чем заниматься сомнительным, как вы говорите, ченчем с незнакомыми людьми? Это хорошо, что вы с нами встретились. А если бы с какими-то бандитами? Хотя, наверное, их вы и искали?
С каждым словом Мороза дед все больше горбился, и, казалось, его длинные руки становились еще длиннее:
— Хлопцы, — прошуршал он, — я ж по-хорошему, я ж видик внучке хотел, я ж ничего…
И я все больше и больше жалел его.
Алексиевский засопел:
— Евгений Николаевич, а может, как-то можно этот вопрос решить?.. Скажем, патроны — к саперам, пулемет — в музей,
Мороз пожевал губами:
— Не знаю, не знаю…
Он хотел что-то добавить, но в это время в его кармане снова завизжал телефон. И в полутемном погребе тонкий визг прозвучал почти зловеще.
— Алло, алло, — сначала вполголоса, а потом все громче и громче кричал Мороз, — нет, ничего не слышно… Олег Сидорович?.. Добрый день… Слышно очень плохо. Да. Второй день уже связь никуда не годится. Да… Да… Конечно!.. Обязательно!.. Хи-хи-хи, — вдруг захихикал он подобострастно, как недавно при разговоре с Пригожей, и мне стало противно.
А тут еще «благоухания» старого погреба. Дед этот с антикварным пулеметом. По сырому полу мокрица ползет. Еще одна. Еще… И тут, прищурив глаза, я увидел, что их много, что они сбиваются в неосвещенном углу в клубок, который тошнотворно шевелится и исчезает в какой-то щели, словно всасывается ею. Но к клубку со всех сторон ползут новые и новые скользкие, почти прозрачные с боков, насекомые.
Я, брезгливо скривившись, сделал шаг к лестнице. Алексиевский что-то успокоительно шептал на ухо старику, и тот согласно кивал головой. Мороз разливался подземным соловушкой.
— Да, да, Олег Сидорович!.. Где? — он бросил взгляд на нас. — А в продуктовой. Журналистам экскурсию устроил… Алексиевский наш и Волк из киевских «Аргументов». Что?.. Пожалуйста.
Мороз перевел взгляд на меня и передал телефон, проговорив почтительно до торжественности:
— С вами Паламаренко хотят разговаривать…
Я к этому разговору готов не был, потому что хотел бы разговаривать с мэром, как говорится, «во всеоружии фактов». Это у меня было запланировано на завтра. Однако оказалось, что разговаривать с ним придется уже сегодня. А в телефоне трещало и шелестело. Половины слов я вообще не мог разобрать, еще половину угадывал из общего смысла. Связь действительно была никудышной. Хуже, чем вчера. Для мобильных телефонов это было как-то непривычно.
Мэр поинтересовался моими успехами, вспомнил некоторые статьи и общих знакомых. И, вообще, стал куда разговорчивей, чем вчера на Троице, явно напрашиваясь на интервью. Отказать ему в этом маленьком желании, да еще накануне выборов, было невозможно. Я скосил глаза на землю, наблюдая за тем, чтобы какая-нибудь мокрица не залезла на мои кроссовки, и произнес:
— Олег Сидорович, а вы не могли бы дать интервью для «Аргументов»? Кстати, я вам вчера об этом намекал.
Паламаренко выдержал вежливую паузу:
— А нужно ли?
— Я думаю, да.
— Ну что ж. Уговорили. Давайте, Роман, договоримся таким образом. Сегодня я собираю городские средства массовой информации на пресс-конференцию. А после нее, пожалуйста — ко мне. Минут тридцать-сорок хватит?
— Хватит, Олег Сидорович. А по какому поводу пресс-конференция?