Адаптер
Шрифт:
Ты знаешь, чей это череп. Ты знаешь, как он долго ждал своего часа. Ата сам решил свою судьбу, ты же знаешь, что он никому не доверял кормление своего удава. Мы все ждем своего часа. Я знаю, что ты уже поняла, почувствовала в себе то, что ты должна сделать. Не печалься о том, что ты не помнишь, что чувствуешь что-то и боишься этого – никогда не печалься о том, что ты сделала, лучше реши, что ты будешь делать. Я поддержу любое твое решение, можешь быть в этом уверена.
Череп твой. Реши, пойми, что не завершено. Отпусти их, выпусти из себя.
Навсегда твой Беджан. И в жизни, и в смерти я буду рядом».
Беззвучно Лиз прошептала: «Никто не заслужил такой». Она посмотрела на череп и улыбнулась, покачав головой. «Заслужил, а он заслужил!» – рассмеялась она и сложила из письма Беджана голубую розу. Розочка получилась крохотная,
Лиз вспомнила Беджана. Тот образ холодной тени, с которым она жила в последние месяцы, проходя курс реабилитации, вспыхнул, и она увидела красивого человека. Она увидела его глаза, неизменно смотревшие в ее глаза, он никогда не отворачивался, как брат или отец, не хмурился, не искажал лицо в недовольной злобной гримасе. У него были черные умные глаза, и Лиз казалось, что глядя на нее, они вспыхивали, искрили неподдельным интересом. Они поженились давно, ей исполнилось восемнадцать, ему двадцать четыре. Их брак был рассчитан, определен заранее, и даже отец не решал это, он лишь исполнял. Лиз не до конца понимала, почему так произошло, но чем больше она узнавала о себе, тем меньше у нее было сомнений, что иначе и быть не могло. И ей повезло, очень повезло. Беджан не бил ее, не насиловал, он даже никогда не прикасался к ней, сразу поняв, что Лиз не хочет этого.
Лиз знала, чего хотят мужчины, и что она должна делать в браке. Если бы Беджан захотел, она бы позволила ему, сделала бы все, как учили, но что принесет мужчине близость с покорной куклой, пускай и живой, и теплой, но бесчувственной. Они никогда не обсуждали это, и их брак не требовал продолжения рода. Находясь здесь, Лиз узнала, что у них был особый вид брака, который скорее стоило назвать опекунством. Беджан точно знал это, и Лиз чувствовала, что ему претит сама мысль о половой связи опекуна с подопечным. Лиз это не расстраивало, она никогда не испытывала полового влечения. Организм жил своей жизнью, исполняя положенное, поэтому раз в месяц, когда укажет ее датчик, встроенный в артерию левого бедра, она ходила в клинику и сдавала яйцеклетку для заморозки. Что с ней потом делали, она не знала, но было интересно. Один раз она спросила об этом отца, за что он в третий раз избил ее. Он бил долго, вгрызаясь каменными кулаками в живот и грудь, пока Лиз не провалилась в спасительный обморок. Тогда еще не было Беджана, после замужества отец не позволял себе трогать ее. Лиз верила, что отец боялся Беджана. Она видела, что ее муж, на вид маленький и нежный, на самом деле физически и морально сильнее отца и брата, который открыто боялся и отца, и Беджана, боялся и ненавидел.
Лиз кивнула черепу и усмехнулась. Чтобы они не делали с ее генетическим материалом, она пропустила очередную сдачу. Это не было больно или унизительно, Лиз не могла подобрать слова, чтобы определить то чувство пустоты, замешанной со злостью и отчаяньем, которое накрывало ее после входа в стерильный бледно-голубой кабинет. Гинеколог, такой же бесполый, лишенный гендера человек, доброжелательно улыбался ей. Он делал все быстро, осматривал вежливо, рассказывая смешные истории или новости, и Лиз смеялась вместе с ним. Благодаря ему что-то втискивалось в эту злую пустоту, и ей было не так тяжело, а через несколько дней она обо всем забывала. Пускай медработник был и бесполый, такой же, как и остальные отекший и бесформенный, добрый и вежливый, но не робот, Лиз знала, что он родился мужчиной. Она боялась спросить, жалеет ли он об этом, пока несколько лет назад он, сделав все быстрее, чем обычно, не показал ей фотографии своих детей, учившихся в университетах второго круга. И она поняла, что он не жалеет. Она увидела это в его счастливых глазах, в крупных слезах, которые он не успел стереть с лица. Если бы она заявила об этом, он мог бы потерять работу, Лиз знала о правилах и штрафах, ей об этом рассказывал Беджан, приоткрывая занавес реального мира, ненадолго, так, чтобы несильно испугать ее.
Принесли обед, а вместе с ним плотный пакет из плетенного пластика и тяжелый молоток с деревянной ручкой. Лиз видела такие только в музее, и в этом архаичном здании нашлось такое оружие. Раньше его называли инструментом, но Лиз, взяв в левую руку молоток и ощутив
Справившись с обедом, она заказывала двойное второе и два десерта, Лиз убрала со стола. Поднос с тарелками она вынесла за дверь, поставив у стены. Вернувшись, она некоторое время вертела череп в руках, трогала пальцем пулевое отверстие, обломанные зубы, и улыбалась. Положив череп в пакет и крепко завязав, Лиз прошлась по комнате, выстукивая левой ногой пол. Ей понравился кусок пола у окна. Здесь не было плитки, не то забыли положить, не то ремонтировали и не доделали. Она положила на этот кусочек бетона пакет с черепом, прицелилась, и одним точным и сильным движением расколола его молотком. Лиз отпрыгнула назад, не ожидая от себя такой силы и решимости. Глухой каркающий смех вырвался из сжатых губ, тень безжалостной игривой улыбки скользнула по лицу. Присев на корточки, она методично, не растрачивая сил зря, словно она это делала не в первый раз, дробила осколки черепа в пыль.
8. Допрос №2
Кот появился внезапно из облака белого дыма. Лиз рассмеялась, наблюдая за недовольной мордой виртуального следователя, чихавшего и ворчавшего. Начало было положено хорошее, Лиз расслабилась и была готова к разговору. Зеленый глаз кота одобрительно подмигнул, в остальном кот был сама серьезность. Он деловито раскладывал письменный набор, приглаживал чуть скрученные листы нежно-голубой бумаги, покашливая и морщась от белого дыма, все еще висевшего в воздухе. Лиз показалось, что откуда-то потянуло жженой бумагой, запах неизвестный большинству жителей первого круга. Не все мысли и вопросы, которые Лиз доверяла клочкам бумаги, становились крохотными цветами или листиками. В ее комнате был небольшой алтарь, так назвал его Беджан, увидев в первый раз, когда она впустила его к себе. Она так боялась, что он захочет получить положенное, и сильно удивилась и обрадовалась, когда Беджан ни словом, ни жестом или взглядом не посмел намекнуть ей об этом.
Алтарь она сделала сама из толстой глиняной миски, которую она поставила на подоконник. Позже Беджан принесет для нее выкованную из черной стали подставку в виде ветвей, сплетающихся в странную и немного жуткую фигуру, образуя круг на самом верху, куда как влитая вошла ее чаша. Жгла она редко, когда все спали, выкрутив вытяжной вентилятор до максимума, чтобы датчики дыма не сработали. Пламя завораживало ее, как оно вгрызалось в нежную плоть обрывка, как оно пожирало навсегда ее мысли, страхи и вопросы, на которые никто не смог бы ответить.
Кот внимательно посмотрел на Лиз и поправил стопку листов. Вытащив один из середины, он водрузил на стопку пресс-папье и придирчиво стал рассматривать гусиное перо. Было ли оно на самом деле гусиным или срисовано с другой птицы, Лиз так и не поняла, потратив один день на справочники и энциклопедии о животных. Она запуталась, все перья перемешались в голове, поэтому она называла его гусиным – пришло первым в голову и никак не хотело оттуда уходить. Она долго размышляла о том, где могла слышать это выражение или видеть такое перо, и не могла вспомнить. Сначала Лиз решила, что во всем виноват блок в ее голове, мешавший не только думать, но и пытаться вспомнить. И неважно что, голова болела от любых воспоминаний о школе, о прочитанных книгах или любимых деревьях. В какой-то момент Лиз ощутила, что ничего в себя не вмещает, что в ней ничего нет – сплошная и вязкая пустота, которую она с настойчивостью глупого ребенка пытается растревожить грязной палкой. Все говорило в ней, советовало, шептало и требовало от нее забыть, перестать мучить себя, забыться в блаженном неведенье, таком сладком и манящим, обещающим земной рай. В краткой справке, подготовленной котом, Лиз ассоциировала программу и следственных роботов с черным котом, было указание на «эффект сладостности забвения». Это была встроенная в нее защита психики и тела от информации. Больше ничего не было, одна строка и скупое слово «информация», не дающее ничего, кроме разочарования.
Она оглядела свою пижаму, выданную горничной, с удовольствием отметив, что она точно в тон с бумагой, на которой кот красивым почерком выводит безликие слова и предложения, складывающиеся в безразличный текст бюрократического формуляра.
– Вы хорошо справляетесь. Я предполагал, что будет хуже. Простите, но робот не умеет делать хороших комплиментов, – кот улыбнулся и слегка склонил голову, игриво щекоча себе за ухом.
Лиз протянула к нему руки, желая потрогать и, если разрешит, погладить. Руки застыли на столе, поняв раньше нее, что голограмму трогать не получится, и лучше не разрушать искусственный, но такой живой образ. Она довольно улыбнулась, напечатав в чат: «Спасибо. Вы тоже ничего выглядите. И все же вам нужно больше отдыхать. Не высыпаетесь?»