Адмирал Ушаков
Шрифт:
В комитет, разумеется, не вошел ни один боевой адмирал. Зато в нем были широко представлены все придворные «флотоводцы» – Мордвинов, фон Дезин, Чичагов, а председательствовал в нем вовсе ничего не смысливший в морском деле граф Александр Воронцов.
Комитет пришел к единодушному заключению, что «России быть нельзя в числе первенствующих морских держав, да в том ни надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должна быть в сухопутных войсках».
Комитет начисто зачеркивал всю славную историю русского
Потому-то сильно пошел в гору Николай Мордвинов.
Мордвинов умел хорошо пускать пыль в глаза, был велеречив и при всей своей пасторской, «святой» внешности – пронырлив.
Сначала его назначили вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, а затем морским министром.
Теперь Мордвинов быстро разделался со своим врагом: адмирал Ушаков был окончательно изгнан с Черного моря. Русский флот вновь переживал тяжелые дни.
И немудрено: во главе его стояли бездарные кабинетные адмиралы Мордвинов, Чичагов и проходимец и авантюрист французский эмигрант маркиз де Траверсе.
Ушаков жил в Петербурге уединенно – с одним денщиком Федором. Он нигде, кроме своей бесполезной службы, не бывал и ни с кем не общался.
Иногда его навещали старые товарищи-черноморцы, офицеры и матросы, приезжавшие по делам в Петербург.
Федор Федорович был всегда рад таким гостям, но они привозили тяжелые вести.
На Черном море, как и на Балтийском, русский флот с каждым днем приходил в упадок. Старые, исконно русские морские традиции забывались.
Такие посещения доставляли не только радость, но и причиняли боль.
Бывший всегда не особенно разговорчивым, Федор Федорович теперь молчал по целым дням. Спал плохо и мало. Часто среди ночи вдруг просыпался в холодном поту и лежал, мучительно думая все о том же – о печальной судьбе российского флота, о своей одинокой, безрадостной старости…
Он лежал с закрытыми глазами и хотел – хоть на секунду – представить себе, что он в каюте. Но – увы! – все было так неподвижно, так мертво…
Федор, видя, как страдает адмирал, только вздыхал и сокрушенно качал головой.
С каждым днем становилось все тяжелее, все хуже.
Одного за другим выживали из флота старых боевых товарищей Федора Федоровича: морское министерство, видимо, не нуждалось в опытных, испытанных моряках.
Уволили вице-адмирала Гавриила Голенкина, сначала определив и его в тот же Балтийский гребной флот.
Не у дел оказался и второй верный соратник Ушакова, вице-адмирал Павел Пустошкин. Ушаков понимал, что скоро настанет и его черед.
Зато пошли вверх все бездарности, все кабинетные адмиралы, такие как фон Дезин и Чичагов.
Много недель крепился Федор Федорович, все еще надеясь на что-то, но в конце концов решился пойти на крайнюю меру. 19 декабря 1806 года он подал на имя царя прошение об отставке. Федор Федорович не мог удержаться, чтобы хоть намеком
Он написал это, хотя фактически никакой службы уже не нес и в свои шестьдесят два года чувствовал себя бодрым и крепким и был готов идти на любого «крокодила морских битв».
Александр I, считавший себя большим знатоком человеческой души, обратил внимание на странную формулировку просьбы об увольнении и приказал адмиралу Чичагову узнать у Ушакова, «в чем заключается душевная его болезнь, дабы его величество мог сделать что-либо к его облегчению».
Адмирал Ушаков ответил:
«Всемилостивейший государь!
В письме товарища министра морских дел объявлено мне: Вашему императорскому величеству в знак милостивого благоволения благоугодно узнать подробнее о душевной болезни моей, во всеподданнейшем прошении о увольнении меня при старости лет за болезнью моею от службы упомянутой.
Всеподданнейше доношу, долговременную службу мою продолжал я от юных лет моих всегда беспрерывно с ревностью, усердием и отличной неусыпной бдительностью. Справедливость сего свидетельствуют многократно получаемые мною знаки отличий, ныне же, по окончании знаменитой кампании, бывшей на Средиземном море, частию прославившей флот Ваш, замечаю в сравнении противу прочих лишенных себя высокомонарших милостей и милостивого воззрения. Душевные чувства и скорбь моя, истощившие крепость сил, здоровья, Богу известны – да будет воля Его святая. Все случившееся со мною приемлю с глубочайшим благоговением. Молю о милосердии и щедроте, повторяя всеподданнейшее прошение свое от 19 декабря минувшего 1806 года».
Неизвестно, что подумал Александр, этот «властитель слабый и лукавый», прочтя объяснения Ушакова, написанные кровью сердца.
Но очевидно, он все же внял голосу Мордвиновых и Траверсе, а не голосу бессмертного адмирала Ушакова.
17 января 1807 года Александр I «повелел»:
«Балтийского флота адмирал Ушаков по прошению за болезнью увольняется от службы…»
Таково было царское «облегчение».
XXVII
За несколько дней до отъезда Ушакова на родину в Тамбовскую губернию к нему неожиданно явилась Любовь Флоровна.
В первый год, когда Федора Федоровича назначили в Петербург, Любушка часто бывала у него – после смерти тетушки Настасьи Никитишны Метакса жил в ее домике на Васильевском. Но в следующем, 1803 году Метакса снова уехал из Петербурга на юг, в Таганрог.
И Федор Федорович не виделся с Любушкой пять лет.
Денщик Федор первый встретил дорогую гостью.
– Барыня, Любовь Флоровна, вы ли это? – всплеснул он руками. – Вы все как цветок!
– Нет, голубчик, какой уж там цветок! Веник, а не цветок! – отшутилась она.