Афанасий
Шрифт:
Никто уже не помнил, когда пришла на подстанцию Танюша, потому что мнилось: да это же она всегда мелькала по утрам в синем халатике где-то рядом, а для Афанасия была она длящимся мерцанием чего-то далекого, когда-то слышанного. Производство – вредное, потому и молоко, потому и 30% доплаты, потому и рабочий день считался укороченным, но не для всех, уборщице позволялось покидать подстанцию сразу после обеденного перерыва. Уходила – и все на подстанции чувствовали: а ведь чего-то не хватает! И Карасин понуро сидел у себя. Дома посматривал на телефон, но трубку поднимал, когда очередная клиентка звала мать, спрашивала о примерке, о прикладе.
Шагами вымеривал квартиру, выгадывая те метры, на которых поместится он с этой девчонкой, с нею он пойдет в загс, ее он повезет
Все лопнуло, все разлетелось. Овешникова погнала его в местную командировку, а сама нагрянула на подстанцию, не одна, с комиссией, прихватив инженера по технике безопасности. Комиссия из шести человек учинила экзамен. Все дежурные по подстанции и сменные энергетики подтвердили свои права работать в электроустановках с напряжением свыше 1000 вольт, а затем Овешникова взялась за уборщицу. Посторонним работягам, выполнявшим кое-какие поделки, запрещалось подходить ближе чем на метр к щитам и ячейкам КРУ, но уборщицы со щитами и внешними поверхностями соприкасались, им тоже полагался экзамен, вопросы обычно задавались настолько пустяковые, что прежняя уборщица, баба темная, с пятью классами, отвечала всегда уверенно. Но Овешникова спросила у девочки о недавнем и наболевшем, об условиях параллельной работы двух трансформаторов, то есть то, на что мог ответить только бывалый или грамотный монтер, и ответ Тани прозвучал анекдотически, она сложила губы трубочкой и изобразила то, что слышала каждый день. проходя мимо двух запараллеленных
“тысячников”, то есть гудение: “У-у-у!” А потом всплеснула руками, изображая взрыв.
У нее тут же отобрали пропуск, не дали даже постоять под душем, чтоб смыть заводскую грязь, рассчитали и выгнали. Когда на следующее утро
Карасин узнал об экзамене, он бросился в отдел кадров, но Овешникова уже выцарапала оттуда листочек по учету, и невозможно уже найти уборщицу: где родня – неизвестно, прописана не в Подмосковье, а черт знает где, никакое справочное бюро не скажет, где мечта, где голосочек, от которого вздрагивал Карасин. И никакие телефонные связи Белкина не помогали, канула в неизвестность Танечка, провалилась под тонкий лед, заманенная туда наиподлейшей бабой. Одно утешение: прав, ой как прав был сменный энергетик, когда Юлию
Анисимовну Овешникову, наискромнейшую из скромнейших, с ходу определил в наиподлейшего врага! Хорошо еще, что труп Тани не нашли в кабельном колодце, – такой, впрочем, вариант Белкин отрицал, слишком умна эта простоватенькая с виду Овешникова. По слухам, она сама довезла Таню до поезда и вышвырнула из Москвы, дав на пропитание отступные, поставив заодно Белкина перед насущной для него проблемой: Овешникова подла только в роли главного энергетика или изгнание Тани – общебабская ревность, приспособительная способность всех женщин устранять соперниц ради продолжения рода?
Всю неделю бесился Карасин. Овешникова благоразумно не появлялась, не звонила, не показывалась. Дней через десять пригласила к себе. В кабинете ее – кое-какие изменения, директор разрешил выгородить часть кабинета: Овешниковой, чтоб не ходить в душ на другой этаж, сделали душевую кабину. К приходу Карасина она, уже поплескавшись, переодевалась, давая наставления на завтра (ее посылали в
Ленинград); был слышен шорох белья, натягивание юбки, и мужчина мог представить – почти зрительно, – что сейчас за ширмочкой обнажено, то есть шел привычный Карасину сеанс умного дистанционного охмурения; женщина, себя не показывая, крадучись подбиралась к рецепторам восприятия, запускала весь механизм эротического воображения самца через ассоциативные связи. Много раз стареющие актрисы возбуждали его (под улыбки матери) этими паузами за ширмочкой – в ожидании момента, когда в прихожей женщина облекается
– с его помощью – в пальто или шубу, всегда источавшие ароматы нижнего белья, и вслед за “До скорого, Валентина Васильевна…” императивной скороговоркой произносится: “Я буду на вас обижена, мой друг, если
И эта, Овешникова, дождалась императива: Карасин пошел к двери, оттуда бросив: “В письменном виде оставьте указания…”
Уехала на неделю, а Карасин подавленно бродил вдоль заводской стены в поисках бреши, пролома, лазейки, и наилучшим выходом казалось: уволиться по собственному желанию! Будут упрашивать, цепляться за штанины, умолять, угрожать, сулить оклад повыше, взывать… К чему взывать? Не к долгу же коммуниста! Гражданскую совесть приплетут, окаянные!
А бреши заводской стены заделывались, продырявленные панельные плиты заменялись цельными, и колючая проволока натягивалась – все потому, что смежные заводы приступали к выпуску того, чего ни в коем случае нельзя выносить. Была в мусоре припрятана лесенка, которую приставишь – и ты там уже, среди “вольняшек”. Псы бегали с той стороны ограды. На глазах Афанасия счастливчика, перемахнувшего через кирпичную кладку, едва не загрызли. Он помог ему спрыгнуть вниз, побрел к себе. В кабинете отныне часто закрывался, прислушивался, вскакивал вдруг, открывал дверь, по реву выпрямителей определяя, что где произошло. Было давнее и незабываемое ощущение скорого этапа: то ли в Красноярск на передопросы, то ли в столицу.
Вспоминалось: в канцелярии телефон еще не зазвонил, а кое-кому в бараке уже известно, куда кого отправят, и тогда можно обзавестись сапогами или телогрейкой того, кто пошкандыбает за новым сроком.
Предстояли какие-то перемены, предвиделись неожиданные перемещения, и все чаще возникала мысль: а стоит ли покидать это не очень теплое, но уютное место, на котором оставлены следы девочки, у которой нет фамилии. Все документы, даже денежную ведомость уничтожила эта кобра
Овешникова, в профкоме выдрала листочек с записями о новой уборщице, в бюро комсомола учинила погром эта стерва Юлия!
А Белкин – радовался. Его теории получили неопровержимые доказательства. Овешникова медленно, но верно становилась
Проскуриным. Ей, конечно, далеко до предшественника, но на верном пути она!
Юлия Анисимовна вернулась и сразу дала понять, что только она – единственная женщина и на этом заводе, и во всей столице. Она принесла ему в кабинет подарок, вещь, о которой Карасин слышал, но ни разу не видел.
Напуганное серией ЧП, министерское начальство в очередной раз решило искоренить контрольку, незаменимый, до неприличия грубый и примитивный инструмент, прибор, которым определяют наличие напряжения, и прибор этот известен любому грамотному мужчине: лампочка в патроне и два торчащих из него провода; оголенные концы их касаются разных фаз, лампочка вспыхивает – вот и весь процесс опознания тока, в быту незаменимый, как и на производстве, где, правда, промышленное напряжение 380 вольт и один конец контрольки должен касаться “земли”. Изоляция проводов ненадежна, лампы перегорают быстро, контрольки часто становились причиною коротких замыканий, электрики ошибались порою и цапались рукой за токонесущий металл. Контрольки уже который год уничтожались громовыми приказами, как непременно и почти научно именуемая в них “холодная пайка”, то есть просто скрутка рукой оголенных проводов вместо пайки их. Давно шли разговоры о замене контролек индикаторами, а это не самоделки, это прекрасно исполненный прибор: повышенная изоляция, неонка в пластмассовом корпусе, а не обычная лампа освещения в 220 вольт; индикатор, что важнее всего, спасал руки от ожогов. Сменным энергетикам давно уже обещались такие индикаторы, но промышленность медлила.
Овешникова привезла Карасину в подарок индикатор напряжения немецкого производства, универсальный, совмещающий в себе вольтметр
– гибкий метровый оплетенный кабель со щупом на конце одного провода и неоновой лампой на другом. И повесила индикатор на его шею, задержав руки на ней секунду или более, будто обнимая. Они были одни в кабинете на подстанции, Карасину оставалось последнее, завершающее: подтянуть Овешникову к себе и поцеловать. Она ждала этого, она выгнула спину, показывая, где надобно сомкнуться рукам