Афганская бессонница
Шрифт:
Мои конвоиры командирскими голосами о чем-то спрашивали меня. Это были мальчишки, которым нравилось помыкать взрослыми.
— Талибан, — сказал я, указывая на троих пленных. — Я, — я ткнул себя в грудь, — телевижн, Ти-Ви. — Я покрутил ручку несуществующей кинокамеры. — Мы их снимали несколько дней назад.
Не знаю, поняли они или нет, но талибы снова зашли за меня и «стволами» толкнули в сторону тюрьмы.
Куда же делся наш агент Хаким Касем? Его, как слишком важную птицу, моджахеды не поленились взять с собой? Надеются обменять на своих пленных? Почему тогда не взяли и тех троих? Скорее всего, объяснение
Мы вошли в здание. Талиб, который вел нас, сразу повернул налево, на лестницу, ведущую вниз. Мне стало везти на подвалы! Мне было совсем не страшно, и даже гаденького голоска инстинкта самосохранения не было слышно. Он понимал, что прокололся тогда с вертолетом, и теперь вверялся моему разуму. Конечно, на войне часто убивают просто так, потому что за это не придется отвечать. Однако по крайней мере на этой начальной стадии я был для талибов трофеем, который, кто знает, мог оказаться ценным.
В подвальном этаже, как я и предполагал, было с десяток камер, расположенных по одной стороне коридора. Они, похоже, запирались на висячие амбарные замки, однако, вытащив из камер заключенных, эгоистичные моджахеды свой инвентарь не оставили. Так что, втолкнув меня внутрь, дверь за мной запереть не смогли, и около нее просто остался на часах один из талибов.
Камера была очень холодной и сырой. Отопления здесь предусмотрено не было, как и других коммунальных удобств. Мебели тоже не наблюдалось, только у дальней стены на пол была наброшена солома. Я сгреб ее в большую кучу, чтобы было помягче, и уселся. При моей простуде воспаление легких ждало меня здесь через считанные часы.
Я быстренько провел ревизию последних событий. Изумруд лежал в моем чемоданчике под мечетью, и надежнее места, вероятно, не было во всем Талукане. Вряд ли талибы подвергнут разграблению мечеть! Пистолет, подаренный мне вчера ночью командиром Гада, лежал у меня под подушкой. К счастью! Обнаружь его талибы при мне, разговор мог быть совсем другим. Из остальных вещей больше всего мне было жаль фляжку с текилой — она бы помогла мне продержаться пару лишних часов! Хотя ее, скорее всего, у меня отобрали бы. Но вот лишний свитер мне бы не помешал точно! Лицо у меня снова перекосило, и я оглушительно чихнул. И еще раз! И еще раз! И еще! Я высморкался в «клинекс» и с грустью отметил, что чистых платков осталось совсем немного.
Интересно, сколько мне здесь придется сидеть? Посижу еще, пока не продрогну, а потом буду пугать возможным вмешательством моей могучей державы и требовать российского консула! Где здесь у нас ближайший? Получается, в Душанбе! Только вряд ли его стоит ждать в обозримом будущем.
Однако заскучать мне не дали. Дверь открылась, и молоденький талиб сделал мне знак выходить. Мы снова поднялись по лестнице, прошли по коридору и остановились перед массивной деревянной дверью. Судя по импозантному виду, это был кабинет начальника тюрьмы. Талиб сунул голову внутрь, убедился, что арестованного можно вводить, и втолкнул меня в комнату.
Мне сразу стало лучше — кабинет был хорошо протоплен. У печки спиной к двери стоял невысокий человек в песочного цвета военном мундире, греющий над нею руки. Он обернулся, и я понял, что и эта поза, и это движение были тщательно продуманы для достижения наибольшего театрального
Кабинет начальника тюрьмы теперь занимал бывший узник Хаким Касем.
2. Разговор с Хакимом
Пакистанец предложил мне сесть и пренебрежительным жестом отправил конвойного за дверь. Он сел за стол, в крутящееся кресло и взял в руку стек с кожаной петлей на конце. Да-да, это был настоящий офицерский стек, о котором можно прочесть в книгах Киплинга, но видел я его впервые. Стек понадобился Хакиму, чтобы, не нагибаясь и не придвигаясь к столу, подтянуть поближе к себе пачку сигарет. Не знаю, были они из тех, что я на днях передавал ему через тюремщиков, или из собственных запасов, но это была красная пачка «Марлборо». Пакистанец сделал небрежный жест в мою сторону — вроде бы предложил мне сигарету, хотя поклясться в этом я бы не мог. Потом, не дожидаясь моей реакции, достал сигарету и закурил. Нижняя губа у него была слегка раздута — я вспомнил, что, когда мы виделись в первый раз, она кровоточила. Но теперь Хаким был хозяином положения. Он никуда не спешил и явно наслаждался моментом.
Я не смог поддержать его в этом. Я замахал руками, судорожно потер переносицу — напрасно! — и чихнул. Раз пять подряд, распространив перед собой — извините за натуралистическую деталь — целое облако взвеси из капелек болезнетворной влаги.
Хаким на это не отреагировал никак — ни вежливым «Будьте здоровы!», ни сочувствием к простуженному, ни неудовольствием. Просто переждал извержение, задумчиво затягиваясь сигаретой. Он молчал — и я молчал. Я не люблю подавать реплики, даже самым великим! А Хаким Касем явно считал себя Лоренсом Оливье.
— Вы понимаете, что, хотя вы теперь поручены моему попечению, я не могу давать вам особых поблажек. Это выглядело бы подозрительно, — наконец произнес мой агент и тюремщик. Похоже, вину за его пленение, содержание в тюрьме и удар по лицу, когда он отказался от интервью, нес я. Я пожал плечами:
— Вы видите мое состояние. Если меня не отправят в больницу или хотя бы не поместят в помещение, в котором топят, я недолго буду на вашем попечении.
Пакистанец не спеша затянулся, выпустил дым, стряхнул пепел с сигареты.
— Я вижу. Я вижу.
Я решил попытаться взять инициативу в свои руки. В конце концов, это был наш агент, и в этом смысле мы были по одну сторону баррикады.
— Мне кажется, проще всего будет, если вы сообщите мне то, что вы знаете, дадите возможность связаться с российским посольством в Душанбе и отправите меня обратно в мечеть, пока не будет решено, как доставить меня на родину.
— Все не так просто! — возразил пакистанец.
Он продолжал говорить, но на меня напала новая серия оглушительных чихов.
— Простите! — сказал я, вытерев глаза и нос и думая, куда бы бросить свой «клинекс». — Простите, я вас не слышал.
Я слышал, но мне нужно было пресечь его попытки доминировать. Похоже, Хаким это понял, но он еще не насладился своей ролью.
— Я говорил вам, что, будучи гражданином страны, с которой Афганское государство не имеет дипломатических отношений и которая является союзником мятежников, сражающихся против Афганского государства, вы подлежите интернированию. Так что освободить вас не в моей власти.