Агент Низа
Шрифт:
Результаты столь радикальных перемен не замедлили сказаться. У людей, привыкших к тому, что рот можно раскрывать только у зубного врача, возник сумбур в голове. Первым бунтарем стал поэт Монтинес, сын торговки предметами религиозного культа и сотрудника полиции, изнасиловавшего ее во время допроса, имевшего целью выяснить, почему Христос на продаваемых ею иконках имеет явно антигосударственное выражение лица? Монтинес входил в ту немногочисленную группу людей, которым дали возможность три месяца обучаться за границей. Однако он отплатил своим добродеям черной неблагодарностью: не только отказался написать цикл Сонетов «Когда я мыслю о нашем Законодателе», но накарябал и прочел публично (в семейном кругу, однако, все же!..) пасквиль под названием
Пример оказался заразительным. Каждый день стали появляться молодые поэты, художники, да что там — инженеры, провозглашавшие идеи, мягко говоря, анархистские в надежде на то, что и им достанется своя лодка.
Гонзалес разобрался в «ляпе» только тогда, когда стало не хватать плавсредств. Он незамедлительно спустил с цепи трех вице-министров полиции, и кровь снова потекла по канализационным каналам в синие глубины бухты «Dios Gracias». Перебили значительную часть молодой интеллигенции, раздавили дорожными катками демонстрацию разгоряченных студентов университета имени Законодателя, и все указывало на то, что наконец-то воцарится мир, порядок, покой, но тут заговорило общественное мнение сопредельной Этании.
«Это кому же мы выделяем помощь и кредиты?» — гавкали многотиражные газеты. Толпы сожгли консульство Трапезии, закидали яйцами фольклорный коллектив, совершающий турне (кстати, из всего коллектива в страну вернулись только дирижер и шофер), пытались даже освистать представителя республики в Организации Объединенных Наций.
Обеспокоенный задержанием кредитов Гонзалес сместил трех вице-министров, создал новое правительство, в котором оказался даже один профессор (латыни), а Монтинесу присудил Государственную премию. Поэт предпочел за ней не приезжать. Впрочем, спустя два года его нашли с оперенной стрелой в спине на собственной вилле в Беверли Хиллс. Президент также наложил запрет на аресты за отказ слушать правительственное радио. Рабочим, протрубившим на предприятии двадцать лет, разрешил по их желанию менять место работы, крестьянам снизил налог с девяноста до восьмидесяти процентов и даже позволил свершать обряды погребения жертв репрессий.
С тех пор каждые два-три года разражались пароксизмы террора, позже смягчаемого маслом цивилизации. Однако мы прекрасно знаем, куда ведет такая непоследовательность. Педро Гонзалеса собственными ляжками удавила его последняя любовница, как оказалось, содержанка возмутителя спокойствия в эмиграции. Недолгое безвластие, во время которого армия заняла президентский дворец и аэродром, а полиция и Национальная Гвардия — банк и порт, окончилось компромиссом благодаря вмешательству посла Этании. Новым президентом стал Эстебан Амарильо, тот самый несчастный профессор латыни, которого даже близкие называли «Недотепой». Он предложил постепенный переход к демократии, то есть выборы через десять лет и паспорта для всех — через двадцать. Но не успел.
В тот день, когда умер последний из Гонзалесов, учитель физкультуры из провинции «Aligatores», Хуан Бандальеро-и-Фуэго, закончил работу над тоненькой брошюркой, озаглавленной «Основы Кортезианизма». Бандальеро не блистал избытком интеллекта, однако обладал чувством практицизма, с малых лет умел произносить речи, а когда возникала нужда, то и бить по морде своих противников.
Основным тезисом его работы было:
«Эрнан Кортес проявил себя освободителем американских народов из-под ига Монтесумы,
В небольшом бандальеровском трактате уместилась уйма мистики чисел, поразительная смесь пифагорейства с кабалистикой майя, и все было достаточно мутно и неясно, чтобы не навлечь на автора огонь существенной критики. Учитель физкультуры щедро черпал из традиций, начиная с тольтеков и кончая иезуитским государством в Парагвае, предлагая невероятный коктейль теократии и популизма.
Поскольку «восхождение на престол» Амарильо совпало с очередной волной либерализации, брошюра учителя вышла в свет без особых трудностей. Впрочем, никто не принял ее всерьез. Как в стране, так и в эмигрантских кругах были в ходу теории, в которых в одну кучу ссыпали прогресс и инквизицию, бога Дождя и Иисуса Христа, а клан Жрецов Творческого Синкретизма провозглашался ведущим классом.
А ведь всегда найдется достаточно лицеистов и студентов, фантастов и энтузиастов, которые даже из хаотической смеси ухитряются выбрать что-то для себя, тем более, когда ставкой оказывается ИЗМЕНЕНИЕ. Не имеет значения, какое. В районах, заселенных беднотой, призыв «Долой новых Монтесум» тоже встречал полное понимание, тем более, что мало кто знал точно, кто такие есть Монтесумы. А поскольку непоследовательные власти уже не вызывали ни страха, ни симпатии, постольку среди ткачей, рыбаков, рабочих с плантаций начали возникать кортезианские секты с самозванными жрецами и мрачными обрядами.
Одной июньской ночью группа рьяных заговорщиков во главе с Хуаном Бандальеро попыталась даже овладеть флагманским кораблем «Сан-Себастьян», стоящим напротив президентского дворца. Однако несколько морских пехотинцев запросто управились с горсткой ниспровергателей, а Бандальеро сбежал на морской маяк (ныне — путь ежегодного марафонского заплыва имени Первосвященника). Был отдан приказ арестовать учителя. Однако он, воспользовавшись широко развитой коррупцией, подкупил лейтенанта портовой стражи и тот лично вывез его за границу.
Вероятно, никто б никогда о нем не услышал, если б не поведение президента Амарильо. Бедняга так начитался Цицерона и братьев Гракхов, что к проблеме реформ отнесся серьезно. Он допустил создание бесчисленных организаций, поговаривал о национализации некоторых отраслей промышленности, о наделении пеонов землей… Что хуже всего, Этания, до тех пор благосклонная к жестким правительствам, смотрела на начинания президента с удивительной благожелательностью.
Однажды февральским утром на вилле Марины Гонзалес встретились несколько латифундистов, промышленников и отставных генералов. Верховодила сама вдова. Выяснять ситуацию не было нужды, все знали, что в стране невесело. «Недотепа» Амарильо в результате последних назначений получил поддержку большинства офицерского корпуса и полиции. Более того, легализованные оппозиционные организации с движением имени Монтинеса во главе поддерживали его и готовы были ограничиться в требованиях, лишь бы не провоцировать реакцию. Что делать? Идти на переворот только силами военных моряков? А если не получится?
— Есть один способ, — сказала донна Марина, — нужен компромат на этого склеротика.
— А как его организовать? — отозвался король арахиса, — ведь это жо… пардон, задница, а не президент. Не пьет, не крадет, даже с собственной женой не спит…
— Надо принудить его к непопулярным действиям, чтобы он прекратил реформаторство, скомпрометировал себя в глазах Этании, и тогда достаточно будет маленького щелчка и он сам падет…
— Легко сказать, — вздохнул адмирал Квесада, — знаете ли вы, что он вообще намерен отменить смертную казнь?