Агент

Большаков Валерий Петрович

— А это, значит, красный генерал от крестьян? — сказал он с усмешкой.

Семён Михайлович приосанился.

— Одно жаль, товарищ Сталин, — стал он отшучиваться, — сабель мало! Что такое семнадцать тыщ? Чего с ними наделаешь? Так только, пару губерний растопчем!

— А про Мамонтова слыхал? — прищурился наркомнац. — Вроде как на Тамбов идут белоказаки!

— Конечно, сила, ядрёна мать! — встряхнул головой Ворошилов. — А — разгрохаем! У тебя где донесение-то, Семён Михалыч, дай-кось сюда!

Будённый вытащил из красных чикчир с серебряными лампасами ворох мятых бумажек.

—

Лятучка-то? — белозубо усмехнулся он. — Да чёрт её знает, Клемент Ефремыч, сунул куда-то… Не люблю я писанины, наше дело — рубать!

— Мамонтова мы ждать не собираемся! — решительно заявил Ворошилов. — Прямо с утречка и двинем в степь. Погоняем белоказаков, растрясём генеральские кости!

Тут бойцы 1-й конной подвели коней новоприбывшим. Сталин влез на пышногривого чалого, Авинов вскочил на гнедого.

Конармейцы позанимали хаты в тамбовских предместьях. [130] Огромные табуны паслись на бурой траве, но и овса для лошадей не жалел начальник конзапаса. Да и чего жалеть? И коней, и зерно отбирали у местных крестьян — уезд за уездом грабили красные фуражиры, уводя со двора хвостатых кормилиц и кормильцев. «Люди добрые, — голосили бабы, — да что ж это деется?! А пахать на чём? А дрова?» А конники смеялись только, вырывая поводья из слабых женских рук. «Чего вам пахать, коли сеять нечего? Продотрядовцы, чай, всё повымели!» И то правда…

130

В реале формирование 1-й конной происходило в Новом Осколе осенью 1919-го.

И запрягал мужик по весне в плуг бабу свою да дочку. Глядел, как те тужились, плакал в бороду, а пахал. Жить-то надо как-то.

Зато будённовцы выглядели бодрыми, упитанными, сытыми — Конармия находилась на «самоснабжении»…

В хате, занятой под штаб, порядку не было, как и в самой армии, — на лавках, на табуретках, на единственном венском стуле валялись бурки, папахи, красные башлыки, бинокли, сабли, револьверы. На подоконнике, рядом с засохшей геранью, стояла початая бутыль самогона, настоянного на можжевельнике и смородине. На струганом столе лежали яйца, сваренные вкрутую и уже очищенные, луковицы, порубленные пополам, бело-розовое сало, нарезанное тонкими ломтиками, разделанная сёмга и миска красной икры.

— Ефим, — скомандовал Ворошилов, — наливай!

Щаденко и рад стараться — разлил чуть зеленоватый спирт по гранёным стаканам.

— А ну по стакашке!

Молча чокнувшись, выпили. Замотали головами по-конски, нюхали лук, утирали влажные глаза.

— А что Антонов, Клим? — спросил Иосиф Виссарионович, цепляя шмат сальца с прожилочкой. — Шалит?

— Шалит, мать-перемать! Разведать бы, что у него и как, да не выходит! Ежели бойцов послать, то эта сволочь эсерская скроется с глаз, уйдёт в леса.

— А ви, товарищ Будённый, какого мнения?

— Плохая положения, — крякнул рубака, — но была у меня одна мысля… Вот если бы нам лазутчиков послать не с эскадронами, чтоб не пугать зря антоновцев, а заведённым порядком? А? Штаб ихний где-то под Каменкой, завтра туда отправляется 3-й коммунистический продотряд, вот с ними-то и послать кого поглазастее.

—

Товарищ Сталин, — тут же вызвался Авинов. — Разрешите?

— Действуйте, товарищ Юрковский, — величественно кивнул Иосиф Виссарионович. — С утра виезжаете в Каменку.

— Слушаю, товарищ Сталин!

— А чтобы никаких этих, — вмешался Ворошилов, — усилим заготовителей матросами Красной Сони!

— Боевая бабёнка! — хохотнул Будённый. — Любого неприятеля расчехвостит, аж пыль станет!

— Ефим! — обернулся Клементий Ефремович к Щаденке. — А чего так тихо?

— Ща исправим! — заверил его начштаба. Высунувшись в дверь, он заорал: — Братва, песню! Песенники, давай!

Из гущи красных конников вырвалось, разнеслось:

Будённый наш, братишка, С нами весь народ! Приказ голов не вешать, А идти вперёд!

И бойцы заревели, подхватывая:

И с нами Ворошилов! Наш красный офице-ер!

…3-й коммунистический продотряд отправился на заготовки с самого утра. Длинная вереница подвод бодро тарахтела, откормленные кони тянули их, довольные отсутствием тягла, — телеги были загружены пустыми мешками да корзинами. Ездовые лениво постёгивали лошадей кнутами, но животные лишь хвостами дёргали, словно мух отгоняя.

Всадники-заготовители ехали на флангах, замыкали обоз или реяли далеко впереди, высматривая классово чуждые элементы.

Но вниманием Авинова владели не они, а «интернационалисты» из отряда Софьи Гельберг, прозванной Красной Соней. То была разношёрстная компания, собранная вместе не чьей-то волей или дисциплиной, а негласным лозунгом «Всё дозволено». Целый год они грабили, кого хотели, убивали направо и налево, насиловали княжон, графинь, работниц и крестьянок — и ничего за это им не грозило. «Интернационалисты» были никем, а стали всем. Они просто упивались немыслимой свободой, исполняли любое своё даже самое дичайшее желание.

Да и не замечал Кирилл за ними никакого интернационала, никакого сплочения. Матросы-анархисты, увешанные ручными гранатами и бомбами, маузерами и пулемётными лентами, ехали отдельно. Желтолицые китайцы — малорослые, в форме, засаленной дочерна, — держались сами по себе. [131] Больше всего было венгров, записанных латышами.

Но самый болезненный интерес у Авинова вызывала командир «летучки» — Красная Соня. Это была пышная тётка в мелких кудряшках, с испитым лицом. Её фигура, затянутая в форму красноармейца, представляла собой нечто асимметричное, бугрившееся округлостями даже на спине. Но самым отвратным являлось нутро этой особи женского рода.

131

Около 70 тысяч китайцев было завербовано на строительство Мурманской железной дороги (1916 год). Комиссары записали их в Красную армию как «интернационалистов». Отличались крайней жестокостью.