Агнец
Шрифт:
— Но я уже хочу поставить статую, — заныл грек. — Ее мне из самих Афин привезли.
— А ты хочешь, чтобы вокруг твоей драгоценной статуи весь дом обрушился?
— Не смей со мной так разговаривать, еврей. Я тебе хорошо плачу, чтобы ты мне строил.
— Я и строю, притом качественно, а это не значит — на песке. Поэтому убирай свою статую на склад и не мешай мне работать.
— Все равно выгружайте. Эй, рабы, помогите выгрузить мою статую. — Грек обращался к нам с Джошуа. — Все вы, помогайте выгружать. — Он ткнул в рабов, которые с его прибытия только делали вид, что
Рабы сгрудились у колесницы и принялись развязывать веревки. Грек посмотрел на нас с Джошем:
— Вы оглохли, рабы? Помогите им! — Он подскочил к своей колеснице и вырвал у возничего хлыст.
— Они не рабы, — сказал отец. — Это мои подмастерья.
Грек молнией развернулся к нему:
— А мне какое дело? Шевелитесь, сопляки! Ну?
— Нет, — ответил Джошуа.
Мне показалось, что грек сейчас лопнет. Он поднял хлыст.
— Что ты сказал?
— Он сказал — «нет». — Я шагнул к Джошуа.
— Мой народ считает, что статуи — кумиры. Это грех, — сказал отец, и в голосе его звучала паника. — Мальчики просто хранят верность нашему Богу.
— А это — статуя Аполлона, единственного подлинного бога, и они сейчас помогут ее выгрузить, да и ты вместе с ними, или я найду себе другого строителя.
— Нет, — повторил Джошуа. — Мы не станем.
— Во-во, лепрозная банка верблюжьих соплей, — подтвердил я.
Джошуа глянул на меня с отвращением:
— Господи, Шмяк…
— Что, перебор?
Грек завизжал и взмахнул хлыстом. Перед тем как прикрыть голову руками, я успел заметить только, что отец мой кинулся к греку. Я бы принял удар за Джоша, только без глаза оставаться не хотелось. Я уже внутренне съежился, но хлыст меня не ужалил. Раздался глухой стук, потом что-то лязгнуло, а когда я отнял руки от лица, грек уже валялся на спине, вся тога в пыли, и рожа его побагровела от злости. Хлыст вытянулся за ним во всю длину, и на самом кончике утвердился подкованный сапог центуриона Гая Юстуса Галльского. Грек перекатился по земле, уже готовый обрушить весь свой гнев на того, кто посмел остановить его руку, но, увидев римлянина, сник и сделал вид, что его просто одолел кашель.
Один из телохранителей ринулся было на выручку хозяину, но Юстус ткнул в него пальцем:
— Шаг назад — или ты хочешь, чтобы сапог Римской империи обрушился на твой затылок?
Телохранитель резво шагнул в строй.
Римлянин осклабился, точно хрумкающий яблоком мул: его совершенно не волновало, что грек ударил лицом в грязь.
— Так что, Кастор, верно ли я тебя понял? Тебе нужно больше римских рабов, чтобы закончить строительство? Или же правда то, что люди о греках болтают: бичевать мальчиков для них — развлечение, а не наказание?
Поднимаясь на ноги, грек отхаркивался пылью.
— Алфей, тех рабов, что у меня есть, тебе хватит? — Он повернулся к отцу с мольбою во взгляде.
Отец, кажется, попал между двух зол и никак не мог решить, какое из них меньше.
— Вероятно, —
— Вот и славно, — сказал Юстус. — Я рассчитываю получить премию за те сверхурочные, что им приходится на тебя работать. Продолжайте.
Юстус прошелся по стройплощадке, не обращая ни малейшего внимания на то, что все не сводят с него глаз. Перед нами с Джошем он остановился.
— Лепрозная банка верблюжьих соплей, значит? — вполголоса переспросил он.
— Древнееврейское благословение, — отважился я.
— Вам, ребятки, самое место в горах, с другими мятежниками. — И римлянин хохотнул, взъерошил нам волосы и ушел.
В тот вечер — по пути домой в Назарет — закат снова красил холмы розовым. Помимо того, что Джоша вымотала работа, он, казалось, был раздосадован происшествием.
— А ты это знал — что нельзя ничего на песке строить?
— Конечно. Отец про это уже давно твердит. То есть строить, конечно, можно, только все развалится.
Джошуа задумчиво кивнул:
— А на почве? На простой земле? На ней можно?
— Лучше всего на камне. Но и утрамбованная грязь, наверное, сойдет.
— Надо будет запомнить.
В те дни, начав работать у отца, с Мэгги мы виделись редко. Я поймал себя на том, что с нетерпением жду Шабата, когда мы пойдем в синагогу и я смогу потусоваться снаружи, с женщинами, пока мужчины внутри будут слушать Тору или диспуты фарисеев. Только так я смогу поговорить с Мэгги без Джошуа: хоть он и презирал фарисеев уже тогда, но понимал, что у них можно чему-то научиться, а потому собирался весь Шабат просидеть в синагоге. Мне до сих пор не дает покоя мысль: не было ли то время, украдкой проведенное с Мэгги, какой-то изменой Джошу. Но позже, когда я об этом спросил, он ответил:
— Господь не прочь извинить тебе грех того, что ты — дитя человеческое, однако ты и сам должен прощать себя за то, что некогда был ребенком.
— Наверно, так и надо.
— Конечно, так и надо, я ведь сын Божий, балбес. А кроме того, Мэгги ведь все равно хотелось только обо мне говорить, правда?
— Не всегда, — соврал я.
В Шабат перед убийством я наткнулся на Мэгги у синагоги — она сидела в одиночестве под финиковой пальмой. Я подгреб к ней поболтать, но почему-то не мог оторвать взгляда от собственных ног. Я знал, что стоит мне заглянуть в ее глаза — и я забуду, что хотел сказать, поэтому смотрел на нее лишь урывками: так смотрят на солнце в жаркий день, как бы проверяя, на месте ли источник духоты.
— Где Джошуа? — Таковы, разумеется, были первые ее слова.
— С мужчинами учится.
Ответ, похоже, ее несколько разочаровал, но спустя секунду ее лицо посветлело.
— Как ваша работа?
— Трудно. Играть мне нравилось больше.
— А на что Сефорис похож? На Иерусалим?
— Нет, поменьше. Но римлян тоже много. — Римлян она уже видела. Нужно было чем-то ее поразить. — И еще там куча кумиров — статуй разных людей.
Мэгги прикрыла рот ладошкой и хихикнула.
— В самом деле, статуи? Я бы хотела посмотреть.