Аише
Шрифт:
Девушка слушала, не перебивая, закусив кончик косы и наблюдая, как споро старик накладывает повязку на мужчину, обмыв перво-наперво рану и присыпав ее каким-то порошком.
– Ты смотри, девка, да запоминай, – сказал, строго глянув на нее, – это порошок из курум-корня, он кровь останавливает, да вредный огонь из раны гонит. На войне-то, бывало, легонько ранят, а потом как начнет огнем гореть раненый, так и сгорает весь за несколько дней. А этот вот корешок шибко целебный, достать его сложно, он высоко-высоко в горах растет, туда дойти-то не всякий отважится, однако, помогает хорошо. Уж
Аише молчала, разглядывая обнаженный торс мужчины. Он был бледен, однако, даже теперь можно было разглядеть, что кожа его смугла то ли от загара солнечного, то ли сама по себе, волосы почти черные, равно как и брови и ресницы, длинные, изогнутые.
«Красивый! – подумала она. – Будто нарисованный. Разве ж такие бывают?».
В деревне-то все красавцы были широколицые, да крепкие, с пудовыми кулаками, а у этого хоть грудь и широкая, а все одно видно, что не деревенский – пальцы на руках и ногах длинные, ступни узкие, черты лица тонкие, с высокими скулами, волевым подбородком с ямочкой, да губами, к которым нет-нет, да возвращался взгляд – каково это – целовать такого? Девчонки-то обсуждали промеж себя, кто как из парней целуется, а вот Аише не доводилось такого испытать, да и не хотелось ни с кем.
Наконец, дед закончил с перевязкой, да пошел к печи.
– Давай вечерять, да спать укладываться. Поди, не помрет твой подопечный до утра. А там посмотрим, коли жар не начнется, выживет.
Аише поднялась на ноги, пошла к умывальнику и долго мыла руки, задумавшись. Кто же этот незнакомец? Как в лесу-то оказался, ведь ни следа вокруг? Чудеса! Будто по воздуху пролетел, да шмякнулся. Да только известно – люди не летают! Мама говорила, раньше были такие люди-птицы, финксы, что ли, слово мудреное, не запомнила Аише, вот они могли летать. Самой девушке часто снилось во сне, что она по небу летает, раскинув крылья, а мама отвечала на это, что так дети растут – когда летают во сне.
– Иди уже, скоро кожу всю сдерешь с рук, – проворчал дед, гремя чашками.
Усевшись за стол, схватила кусок теплого хлеба, взяла ложку, погрузив ее в ароматную кашу с маслом. Молоко, творог и масло было в достатке – коза Майка, выращенная из маленького козленка, которого дед купил года три назад, была молочной породы, весь год доилась, а недавно Лукьян водил ее с собой в село, чтоб понесла от тамошнего производителя. Если все получилось, то к весне надо ждать приплод. Авось, будут и козлятки.
Рыська по-первости-то кинулась на нее, как лапа зажила, да так получила рогами под свой пушистый зад, что с тех пор обходила бодливое существо стороной, опасаясь и косясь всякий раз в сторону сарая.
Аише улыбнулась при этом воспоминании, а дед крякнул недовольно.
– Опять мечтаешь о чем-то! – пробурчал он. – Гляди, домечтаешься! Нам, простым людям, негоже думы всякие думать, надо проще жить. Это эти вон, – кивок на мужчину, – могут себе позволить дурью маяться, а мы нет. Наша жизнь деревенская, как потопаешь, так и полопаешь. Давай, убирай посуду-то, да ложись. Занял он лавку-то твою, на полу сегодня придется. Ты к печи-то прижмись крепче спиной, в шубу завернись, так
Девушка убрала со стола, задула лучину, прежде кинув взгляд на незнакомца с фиолетовыми глазами, да легла на пол, прижавшись спиной к жаркому печному боку. Сон пришел, как всегда, с цветными кругами перед глазами, замелькали картинки, закружили, унося ее за собой…
14
Утро началось с грохота посуды.
Аише вскочила, не понимая, что случилось, больно треснулась о лавку головой, разлепила глаза и уставилась на еле держащегося на ногах раненого.
Тот тяжело дышал, держась обеими руками о край стола и согнувшись.
Подскочив к нему, схватила за талию двумя руками.
– Тише, тише! – попросила она. – Не надо волноваться! Все хорошо, ты спасен!
Мужчина медленно повернул голову и глянул на нее сверху вниз, кривя губы.
– Дотащила-таки! – усмехнулся он. – Воды дай! Пить хочу! Потом обниматься будем.
Смутившись, что непозволительно прижалась к постороннему мужчине, Аише вспыхнула и отшагнула назад, обхватив себя руками. Счастье, что не переоделась на ночь в спальную рубаху, а то сраму-то было бы! Деда Лукьяна она не стеснялась, тот сам ей и купил одежду, да и старый был уже, а этот вот незнакомец был молодой, красивый, с такими вот девки и теряют головы.
– Воды! – напомнил он, чуть дернув уголком губ.
Метнувшись к большому бочонку у двери, схватила ковшик с гвоздика на стене, зачерпнула снеговой воды, подала раненому. Тот принял посудину из ее рук, поднес к губам, не сводя с девушки взгляда, присосался жадно. Она видела, как дергается его горло при каждом глотке и покрывалась мурашками отчего-то, в волнении теребя край косы.
Киаран допил, поставил ковш на стол, утер губы тыльной стороной ладони и уставился на Аише своими большими глазами цвета лаванды.
– Напомни, как тебя зовут, – сказал он. – Вчера совсем плохо мне было, не запомнил, если ты говорила.
– Аише! – прошептала она. – Давай помогу лечь обратно!
– Не надо, – отозвался он. – Ты одна тут живешь?
– Проснулись уже? – раздалось ворчание с полатей.
Кряхтя, дед Лукьян сполз вниз и уставился на мужчину, воинственно выставив вперед седую бороду и задрав голову. Кожа на худой шее его при этом натянулась, стало видно, как бьется жилка.
– Дед? – смерил его взглядом Киаран. – Хорошо. Помоги мне тогда, а то девку неудобно просить о таком. Проводи до… отхожего места.
– Чавой-то он лопочет, не пойму? – Дед подошел ближе. – Не по-нашему говорит!
Девушка вспыхнула еще сильнее под смеющимся взглядом Киарана, смутилась и отвернулась.
– В отхожее место просит сводить, – пояснила она, не зная, куда деться от стыда. – Идите. Я пока печь растоплю, да чайник поставлю на огонь! – сказала, подходя к печке и присаживаясь у заслонки, чтобы ее не было видно.
Она слышала, как мужчины одеваются, потом хлопнула дверь. Прижав к пылающим щекам прохладные пальцы, закусила губу. Какой срам! Сама прижималась к горячему телу Киарана, чувствовала его кожу под пальцами, которые все еще горели от тех ощущений. Вот же стыд!