Актеон
Шрифт:
– Кажется, и солнышко-то, - сказал он, значительно улыбаясь, - хочет вместе с нами радоваться и встречать Петра Александрыча.
Управляющий отошел в сторону от толпы крестьян и остановился на берегу немного левее моста. Там черпала воду в ведро девка лет восемнадцати, толстая, дородная и румяная, в новом сарафане.
– Здравствуй, Настя, - сказал ей управляющий. Глаза его подернулись маслом, и рот образовал гримасу.
Девка, не приподнимаясь, обернулась к нему и отвечала протяжно:
– Здорово, Назар Яковлич!
–
– Что-то больно давно тебя не видно, Настя?
Дородная девка зачерпнула два полные ведра воды, положила на плечо коромысло и, казалось, не чувствуя ни малейшей тяжести, поднялась на берег.
– Право, что-то тебя не видно, Настя?
– продолжал управляющий, подходя к ней, - а?
– Он лукаво улыбнулся.
– Коли не видно, - отвечала Настя, - а на гумне-то?
– Да в самом деле! А я вот как только удосужусь после приезда Петра
Александрыча, сейчас же съезжу в город, куплю тебе подвески…
Управляющий хотел еще продолжать разговор с Настей, но сзади его кто-то произнес голосом Стентора:
– Наше почтение Назару Яковличу.
Перед Назаром Яковличем предстал человек лет пятидесяти пяти, роста исполинского, в длинном сюртуке травяного цвета из деревенского сукна и в широких лазурного цвета кумачных панталонах, с лицом небритым и с грязными руками.
– А, Наумыч, как, брат, поживаешь?
– спросил его управляющий.
– Какое наше житье! Как вы, сударь, можете?.. Что детки ваши? супруга?..
– Антон искоса посмотрел на удалявшуюся Настю.
– Хоть бы вы, Назар Яковлич, - продолжал Антон, - месячины нам прибавили…
Ведь тридцать лет, сударь, служу, что, право! Сами знаете, батюшка, у меня этакая обуза детей, все есть требуют, что с ними будешь делать?
Управляющий несколько нахмурился.
– Грех сказать, Наумыч; у тебя месячина хорошая; зачем напрасно бога гневить?
Живешь ты спокойно, как у Христа за пазухой; дела никакого нет.
– Да какая это месячина?
– возразил Антон, наморщивая лоб, - при покойнике я какие, можно сказать, должности не произошел, и буфетчика и камардена… ну, разумеется, перепадала копейка, а теперь откуда возьмешь? По миру идти не приходится.
Хоть бы вы деткам синего суконца на платье пожаловали: совсем, ей-богу, обносились.
– Хорошо, хорошо, Наумыч.
– Ну, и за то дай бог вам здоровья!
– Антон вынул из кармана тавлинку и понюхал, приговаривая: - И табачишка-то иной раз не на что купить… А сколько я за свой век барского-то добра сохранил. Вот хоть бы по воскресеньям: у нас обедали и исправник, и заседатель, и все эти, знаете, из города. Шампанское всегда из Москвы выписывали; бывало, кричит: "Антон, шампанского!", а у меня всегда наготове две бутылки - кто получше, ну, тому шампанского, а остальные, думаю себе, и цимлянским довольствуются, да еще губы оближут; не по коню корм, сударь. То, думаю себе, для хороших господ.
Управляющий
– Оно, конечно, - продолжал Антон, - молодые господа - это совсем не то; а мне, старику, что за дело! Я тридцать лет ихнему дяденьке служил. Да вон анамеднясь заседателя в городе встречаю. ".А! говорит, Антон Наумыч, старый знакомый, здравствуй!" - "Здравствуйте, Федор Иваныч".
– "Что, брат, говорит, худо без старого барина?" - "Гм! разумеется, не то, что бывало, что толковать! Оно, конечно, еще по милости Назара Яковлича живем-таки; что-то будет, как новый барин приедет".
– "Жаль, говорит, старичка, жаль!.." Не прикажете ли, батюшка Назар Яковлич, табачку?
Управляющий взял щепотку табаку и потрепал Антона по спине.
– Старые слуги, Наумыч, ей-богу, лучше новых, - это мое правило. Я об тебе поговорю Петру Александрычу, непременно поговорю.
– Дай вам бог здоровья, Назар Яковлич… Мы все довольны вами; а на мужичье-то нечего смотреть. Известное дело - козлиные бороды, лентяи… Вот, правда, из них Максим,
Настин отец, мужик добрый, нечего сказать, и работящий… Не забудьте же, батюшка, суконца-то деткам на платьишко…
Речь Антона была прервана криком оторопевшего старосты:
– Его милость едет, едет!..
Махальный дал знак… Все пришли в движение. Крестьяне и крестьянки перешли за мост и остановились. Лица добрых крестьян и крестьянок необыкновенно вытянулись от любопытства и нетерпения; большая часть ртов раскрылась, все глаза устремились на дорогу - однако по дороге еще ничего не было видно. Узенькая дорога, извиваясь между засеянными полями, исчезала за оврагом, потом снова виднелась на горе и, наконец, совсем пропадала за мелким лесом, который окаймлял горизонт. Управляющий бегал из стороны в сторону, подергивая свой жилет. Его щеки заметно побледнели; с поднятым вверх кулаком он несколько раз обращался к крестьянам, повторяя:
– Смотрите же вы у меня! Антон проворчал:
– Пойду-ка обрадую барыню, - и направил свои исполинские шаги к барскому дому.
Весть о том, что "его милость едет", распространилась в одно мгновение по всей деревне, и в то время как Антон входил на крыльцо барского дома, пономарь бежал уже изо всех сил к колокольне. Бесконечные фалды сюртука пономарского, развеваемые ветром, уподоблялись крыльям летучей мыши, и длинная заплетенная коса, выпущенная пономарем сверх сюртука, болтаясь, ударяла его по спине.
Антон произвел величайшее волнение в барском доме. В этом доме с некоторого времени поселилась мать помещика - Прасковья Павловна, переехавшая из своей деревни, чтоб собственными руками приготовить все нужное к приезду сына, нежно любимого ею.
Злые языки*** губернии утверждали, однако, будто она переехала в сыновнее имение потому, что совершенно прожила свое собственное. Как бы то ни было, достоверно только, что в продолжение двухнедельного своего пребывания в селе Долговке Прасковья