Алая нить
Шрифт:
– Не разрешаю! – буркает Соня, чем выбивает из-под начальника благодатную почву для новой атаки.
– Ну хорошо, Зырянская. Допустим, отношения с матерью – твое личное дело. Но ведь есть же еще и отец. Он исчез из твоей жизни, и ты не пыталась найти его.
– А должна была?
– Это же отец. Неужели тебя не интересовало, где он живет, что делает?
Соня молчит. Сначала и отцом, и матерью для нее была бабушка, а потом… Потом появился дядя Леша, но об этом она докладывать не собирается.
– Любовь
– А стоило бы подумать, Зырянская, ох стоило бы. Услышь ты зов крови, может, и не сидели бы мы с тобой в этом кабинете. Ну что, не нужны тебе ни папа, ни мама?
Молчание.
– А я вот полюбопытствовал, запросики разослал куда следует и даже, скажу тебе, ответики получил. Жив твой батяня. Обитает, так сказать, на Земле обетованной с женой и двумя детьми.
Соня смотрит недоверчиво, исподлобья.
– Не веришь? На-ка вот, посмотри.
На колени девушки пикирует листочек с нацарапанными именами и координатами.
Она скептически разглядывает буквы и цифры, потом брезгливо берет бумажку двумя пальцами и возвращает начальнику тюрьмы.
– Мне это ни к чему.
– Ну, вот видишь, Зырянская, – доволен «индюк». – Я же говорил, не любишь ты родственников.
«К чему он клонит? Зачем вся эта комедия? Значит, у нее есть сестры, или братья, или брат и сестра. Они намного младше меня или нет? Как их зовут? Мы похожи? А они обо мне знают?»
– А я вот, в отличие от тебя, родственников люблю. Спешу на помощь по первому, так сказать, зову.
«Так. Уже теплее. Подобрался наконец к основному блюду. Ну-ну, послушаем».
– Есть у меня, понимаешь, один племянник. Ну, не совсем племянник и не так чтобы у меня. В общем, седьмая вода на киселе, – делано улыбается тюремщик.
Соня равнодушно разглядывает кактусы, не выказывая ни малейшей заинтересованности.
– Хороший такой мальчишка. Ну, шалопай немного, не без этого. Так кто нынче не хулиганит, правда?
Соня молчит.
– Молчание – знак согласия, – опять неизвестно чему радуется «индюк».
«Давай уже, выкладывай, а то остынет горячее».
– Короче, получил мальчонка аттестат, а там, понимаешь, как бы это сказать, не все гладко. Ну, не все так, как хотелось бы. Я, правда… То есть не я, конечно, а родители его пытались похлопотать о нужных оценках, но вот правильного подхода к директору школы не нашли. Не удалось установить необходимого контакта, понимаешь?
Соня кивает, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в лицо полковнику. «Что же тут непонятного. Сын начальника тюрьмы – раздолбай и двоечник. А директор школы, как назло, – честный человек».
– Зато самый весьма, надо сказать, тесный контакт удалось установить с одним преподавателем вуза, куда мальчик очень,
– Поздравляю, – проникновенно выдыхает Соня.
– Издеваешься? Не догоняешь, к чему я клоню?
– Не совсем.
– Надо сделать так, чтобы первый экзамен стал и последним. Понятно?
«Ах вот зачем я понадобилась. Теперь все ясно. Ну давайте, товарищ обманщик, поговорим еще немного».
– Понятно. А зачем?
– Чтобы не сдавать остальные.
«Вы хотели сказать, чтобы не искать подходов к другим членам приемной комиссии. Ну-ну. Очень предприимчиво, ничего не скажешь!»
– А разве можно не сдавать? – Соня распахивает глаза в наивном удивлении.
– Можно. Если у тебя отличный аттестат и медаль. Медаль обещали состряпать.
– Но вы же говорили, у него не очень хороший аттестат. – Девушка продолжает разыгрывать непонимание.
– Во! – Одна из потных сосисок взметается вверх. – Зришь в корень! Нужно его подправить.
– Подправить? А как?
Начальник тюрьмы сощуривает и без того маленькие глазки, приближает к Соне лицо, обдает ее душным запахом подгнивших зубов и упревших подмышек, шипит с нескрываемой злостью. И куда только подевались подобострастность и доброжелательность?
– Издеваешься, курва? Думаешь, управы на тебя нет? Как – это твоя забота. Чернилами и твоей каллиграфией, усекла?
Соня отклоняется назад, поднимает голову, рассматривает начальника и не спешит с ответом. «Индюк» покрывается потом и красными пятнами, кажется, он сейчас лопнет от гнева. Пыхтит и буравит заключенную ненавидящим взглядом.
– Усекла, спрашиваю?
– Усекла.
– Короче, Зырянская, сделаешь то, о чем тебя просят, пойдешь домой. Нет, пеняй на себя.
– Странно, – задумчиво произносит Соня.
– Что тебе странно, Зырянская?
– За подделку документов ведь сажают…
– Ну.
– Значит, и вы скоро к нам пожалуете, – иронично тянет девушка.
– Ты что себе позволяешь? Думаешь, если с тобой, как с человеком, так можно все что угодно языком молоть?! Короче, я с тобой препираться не собираюсь. Говори прямо: сделаешь или нет?
Соня медлит. Выписать округлые «отлично» на вытравленных местах ей ничего не стоит. А цена действительно велика. Всего три месяца – и все закончится. Всего три месяца – и она дома. Всего три месяца – и она снова счастлива. Три месяца вместо долгого, изнурительного, нескончаемого года. Девушка делает глубокий вдох и, глядя прямо в свинячьи глаза начальника тюрьмы, спокойно говорит:
– Я подожду триста шестьдесят пять дней.
«Индюк» испуганно вздрагивает. Он явно не ожидал такого ответа, но проигрывать не собирается.