Альбедо
Шрифт:
В горле сразу стало сухо и горячо.
— Я говорил тебе, Харри, — заговорил Натан, взвешивая каждое слово. — Злоупотреблять им опасно. Ты отсутствовал каких-то четыре месяца, а будто четыре года. Погляди на себя! — Генрих послушно отвел взгляд, но в отражении окна увидел лишь узкий и серый серп, точно припорошенный пеплом — другая сторона лица проваливалась в тень, — и это испугало его.
— Ты принимаешь его регулярно, ведь так? Каждый день?
— Кто тебе сказал? — быстро спросил Генрих, обливаясь потом от накатившего
— Теперь ты видишь шпионов даже там, где их нет. Одного взгляда достаточно, чтобы понять… Твоя нервозность и подозрительность. Твои глаза… А руки? Посмотри, как они дрожат!
— Это пройдет, — упрямо ответил Генрих, пряча ладони за спину и незаметно отступая к двери. — Проходит сразу же после укола.
— О, Господи, Харри, это не баловство! Ты должен немедленно прекратить!
— Я прекращу. Сегодня, — соврал Генрих, глядя на ютландца, но все-таки мимо него, страшась встретиться с ним взглядом. Под воротом мундира собирались ручейки пота. На воздух бы!
— Ты врешь мне, Харри. И сам знаешь, что врешь. Ты слишком пристрастился, чтобы бросить так просто…
— Оставим споры! — с нетерпением ответил Генрих, берясь за дверную ручку. — Сегодня мне предстоит тяжелый день. Совещание с адъютантами, встреча турульских министров, званый ужин… столько пустых и ненужных дел! А время идет, Натан. Время неумолимо приближает Авьен — и меня! — к смерти. Так продолжи работу, вместо того, чтобы читать нотации!
— Но, Харри!..
— Ламмервайн! — перебил Генрих, уронив слово, как камень. — Нет времени ждать. Ты говоришь, почти подошел к разгадке? Так действуй! Разве в госпитале недостаточно больных, чтобы проверить эффективность препарата? Мне нужен результат!
И снова — как будто шорох. Генрих распахнул дверь, но не увидел никого — коридоры госпиталя были пусты, никто не подстерегал за дверью, не подслушивал тайны. Он вытер лоб и обернулся: Натаниэль по-прежнему стоял у стола — невеселый, осунувшийся и оттого незнакомый.
— Да, ваше высочество, — сказал ютландец, и голос тоже оказался выстуженным и чужим. — Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.
Кольнуло виной и стыдом. Генрих попробовал улыбнуться, но улыбка, должно быть, вышла усталой и больной. Тогда он просто сказал:
— Я тоже обещаю тебе, Натан. Я брошу.
Постоял на пороге, но, не дождавшись ответа, вышел в коридор.
Обязательства снова взяли его в тиски. Генрих напоминал сам себе белку в колесе: сколько ни прикладывай усилий — из клетки не сбежать. Только можно загнать себя до нервного срыва, до кровавого пота, до смерти…
В конце коридора мелькнула женская фигурка: темное платье, волосы, собранные на затылке в тугой пучок, шляпка с темной вуалью.
Сердце подпрыгнуло и комом застыло у горла.
— Мар… гарита, — осипшим голосом выговорил Генрих. — Маргит!
Сорвавшись с места, бросился
— Постой же!
В подмороженное окно увидел, как женщина впорхнула в фиакр. Экипаж качнулся и тронулся вдоль по улице.
Генрих скатился с лестницы — грохоча сапогами, не разбирая дороги, — толкнул кого-то плечом и заученно извинился. Декабрьский ветер сдул волосы со лба и остудил пламенеющую кожу.
— На Лангерштрассе, Кристоф! — крикнул Генрих, впрыгивая в экипаж.
Все равно, что он в форменной шинели, в погонах и с императорским вензелем на шако — нет дела до любопытных горожан и шпиков! Ему нужно увидеть свою Маргариту. Увидеть прямо сейчас… или сойти с ума.
Дверь особняка открыла энергичная молодая женщина. Открыла — и замерла, округлив глаза.
— Позовите баронессу фон Штейгер, — скрывая волнение за небрежностью, сказал Генрих, взглядом жадно обыскивая холл позади служанки — старую мебель темного дерева, массивную люстру, лестницу, уходящую под облака.
— И поживее, милейшая!
— Простите, — пискнула служанка, отмирая и, наконец, подпрыгнув в книксене. — Фрау нет дома. Заглянула на секундочку, взяла бумаги и снова уехала.
— Куда?! — простонал Генрих, хватаясь за притолоку. Старое дерево скрипнуло, обуглилось под ладонью.
— Не могу знать, ваше высочество. Но я передам фрау, когда вернется. Как прикажете вас представить, ваше высочество?
— А вы не видите? — с досадой ответил Генрих, краем глаза выхватывая из мрака собственный портрет — в парадном кителе и орденах, с рукой, поднятой для благословения.
— Да, ваше высочество! — снова подпрыгнула служанка. — Я передам, ваше высочество. Храни вас Бог, ваше высочество!
— Храни и вас…
Пошатываясь, медленно спустился с лестницы, ловя спиной восторженное:
— Кому расскажу — не поверят!
Генрих тяжело запрыгнул в экипаж: тоска выжигала ребра, от напряжения сводило скулы.
— Кристоф, — окликнул кучера. — Поезжай на Леберштрассе. Высадишь меня, потом вернешься. И проследи за особняком баронессы! Как только она появится — дай мне знать!
Откинулся на сиденье, ладонями сжав виски.
Когда пламя разъедает изнутри, лучшее, что можно сделать — это успокоиться и переждать бурю. А Марци — земная, понятная, хозяйственная Марци, — лучше других знает, как укротить огонь, и примет его без осуждений и рассуждений. И не будет расспрашивать ни о чем.
Полицейский участок, Бундесштрассе.
Лицо инспектора выражало сосредоточенность, и Марго томилась ожиданием, настороженно вздрагивая от каждого скрипа половиц и шороха бумаг под пальцами Вебера.