Альбедо
Шрифт:
Избавления от чахотки.
Окончательной победы над смертью.
Ждали чуда.
…чего Генрих никак не мог им дать.
Баронессы не было среди встречающих: не нужно было всматриваться в лица, чтобы понять. Генрих сам просил не встречать — в последнем письме, переданном через Андраша незадолго до возвращения, — и знал, что такой шаг был бы опрометчивым для обоих. Особняк барона фон Штейгера — мрачноватое здание с тяжелыми колоннами, — оранжево щурился из ранних сумерек. Генрих крикнул кучеру замедлить шаг и жадно приник к окну. Он почти ощущал запах ее волос — тяжелых и гладких, приятно
Потребность увидеть Маргариту была сродни потребности в морфии.
Подавшись вперед, закричал кучеру:
— Пошевеливайся, сударь!
Особняк баронессы скользнул за спину, прощально качнув фонарем, а гомон толпы еще долго стоял в ушах, даже когда перед Генрихом распахнулись ворота Ротбурга.
Еще совсем недавно он мечтал, что въедет в эти ворота победителем, теперь же вовсе старался не думать о предстоящем разговоре.
Чуда не произошло и здесь.
Время двигалось к восьми, но кайзер не отдыхал: он ложился позже всех авьенцев и поднимался раньше прочих, непостижимым образом умудряясь оставаться деятельным и хладнокровным — не человек, заводной механизм.
Вот и теперь широкими шагами мерял кабинет: от окна к конторке, оттуда к портрету императрицы и, не задерживаясь, мимо кресла снова к окну.
— Ваше величество…
Генрих приготовил улыбку, но получил в ответ лишь короткий кивок и отстраненное:
— Присаживайтесь, сударь.
Будто не было долгой разлуки, будто и сын — не сын вовсе.
Погасив улыбку, Генрих сел, положив ладони на подлокотники. В висках мучительно толкалась кровь.
— Я полагал, вы справитесь с порученным делом. И какое-то время действительно справлялись, — заговорил его величество. — Поначалу ваши результаты действительно впечатляли, но эта ошибка…
— Ее можно исправить, — Генрих сжал подлокотники сильнее, натягивая горячую кожу перчаток. — По предварительной сверке, заказ сформирован правильно, значит, что-то пошло не так на фабрике. Не знаю, какую змею на груди мы с вами пригрели, но я обязательно узнаю! Виновный понесет наказание!
— В первую очередь его понесете вы, — отрезал кайзер. — Признаться, я погорячился, когда взвалил на вас эту миссию. Теперь же мне придется временно отстранить вас от исполнения должности генерального инспектора пехоты до выяснений обстоятельств.
— Как?!
Генрих вскочил. Грудь сдавило болью — не вздохнуть.
— Как, — повторил он, а потом добавил тише: — Не может быть…
И замолчал, растерянный и опустошенный.
Кайзер отвернулся к окну, сцепив за спиной руки.
— Мне жаль, — заговорил он через плечо. — Но одна ошибка порой перечеркивает все добрые начинания. Возможно, будь вы простым офицером, я бы сделал скидку на молодость и неопытность. Но вы — мой сын, — вздохнул, колыхнув тяжелые складки портьер, и Генрих снова плюхнулся в кресло, точно ему подрубили колени. — Мой сын, — повторил кайзер, — наследник древней империи, каким когда-то был и я. Таким как мы, Генрих, нельзя ошибаться.
— Отец… — он все еще пытался подобрать слова, все еще пытался объяснить, но заготовленные слова куда-то подевались, мысли
— Нам не прощают ошибок, — продолжил кайзер, тяжело качнув головой, отчего густые бакенбарды мазнули по эполетам. — Ваша идея с перевооружением уже подверглась осмеянию со стороны дружественных нам держав, казна опустела на несколько сотен тысяч гульденов, но в данном случае пострадала не казна. Пострадала репутация. Ваша, как генерального инспектора пехотных войск. И моя, как императора, поручившего это дело вам. Вы — Спаситель, и ваше место — в Авьене, — он помолчал, сгорбив спину. Снова вздохнул и сказал — не строго, а как-то устало: — Идите, сын. Отдохните с дороги. И наладьте отношения с супругой: на Рождество к нам съедутся почетные гости, и я хочу, чтобы в этот раз вы вели себя более приличествующим Спасителю образом. Могу я надеяться хотя бы на это?
— Конечно, — глухо ответил Генрих, поднимаясь. — Да, ваше величество.
Его пошатывало, как после нескольких бокалов «Блауфранкиша».
С портретов наблюдали давно умершие предки: Карл Третий, прозванный в народе Миротворцем, мягко улыбался в тронутые сединой усы, следя за Генрихом овально нарисованными глазами; Фридрих Первый — высокий, плечистый, в наброшенной на плечи охотничьей куртке, — одной рукой гладил белую борзую, в другой держал свиток с надписью: «Авьен должен править миром!»; а вот и Генрих Первый — еще не на кресте, еще живой и молодой, держал на коленях раскрытую книгу с девизом: «Светя другим, сгораю сам»…
…хранит ли Маргарита фамильное кольцо?..
…и каждый из них остался в памяти, как великий воин и политик, ученый муж и реформатор, Спаситель всего человечества.
А чем запомнится он, Генрих? Последний в династии Эттингенов?
Стишками в либеральной газетенке и провалом в первом же порученном ему деле. Какой позор!
На ходу стягивая шинель и морщась от прорастающих под черепной коробкой мигренозных игл, Генрих бросил склонившемуся в поклоне камердинеру:
— Подготовь корреспонденцию, Томаш. Особое внимание уделите рапортам от адъютанта. И скажи лейб-медику, пусть зайдет утром. Я, кажется, заболел в дороге, и нужно еще лекарства.
Рывком поставил саквояж на стол, отщелкнул замки, скрывая жадное нетерпение.
Одиночество и тишина.
Вот, чего не хватало Генриху так долго. Принадлежа всем сразу и никогда — себе, он особенно ценил минуты покоя, и морфий помогал обрести их. Как долго Генрих не принимал его? С прошедшей ночи. От этого пересыхало в горле, поднывало в висках и за реберной клеткой, а мысли — бесформенные, глупые, зацикленные на словах отца, — сновали бессвязно и обжигали стыдом и досадой.
— Ваше высочество!
Генрих чертыхнулся, впустую царапнув иглой бок склянки.
— В чем дело, Томаш? Ты видишь, мне необходим отдых!
Все же попал. Раствор потек в прозрачный цилиндр, и Генрих перестал дышать, лишь слышал, как надрывно колотится его сердце, да потрескивают свечи в канделябрах.
— Простите, — сказал Томаш и, вместо того, чтобы уйти, лишь шире распахнул дверь. — Но здесь немедленно требуют вашей аудиенции.
— Требуют?!
Генрих развернулся и замер, узнав рядом с камердинером затянутый в сутану силуэт.