Альбедо
Шрифт:
— Да, старик засиделся, — поддакнул парень в кепке. — Его бы того…
Генрих побелел.
«…гнилой зуб нужно рвать без сожаления, с корнем», — вспомнились слова Медши.
Он опрокинул стопку и даже не почувствовал вкуса.
— Ты громче скажи, не все шпики слышали! — зашикал на парня чернявый.
— А что? — приосанился тот. — Мы-то вот где, — он широким жестом обвел кабак. — А его величество кайзер — эвон! — ткнул пальцем в потолок. — Какое ему дело до того, что делается внизу? До простых людей? До
Все захохотали, а Генрих привстал, но ему в рукав опять вцепился Кристоф.
— Прошу вас! Господа ради! — зашептал он, заглядывая в глаза. — Говорил же, что это плохая идея, так вы не слушали… Уйдемте прямо сейчас, а?
— Останемся, — ледяным тоном выцедил Генрих и опустился на скамью. Его потряхивало, под кожей сновали огненные мушки. Полуприкрыв подрагивающие веки, он попытался считать про себя, но даже сквозь счет слышал звенящий шепот:
— Если вставать — то всем миром. Если скашивать — то все сорняки. Всех толстосумов! Фабрикантов! Хилых аристократишек! Весь род императорский, гнилой!
— Императрицу-то за что? — усомнился чернявый. — Все ж таки женщина! И даже святая. С ее приездом и суп наваристей, и хлеба больше дают.
— И телеса у нее ничего, сдобные, — заметил парень в кепке, и снова грянул хохот.
— Мерзавец! — одними губами произнес Генрих, не дойдя и до цифры «восемь». Огненная волна, всегда дремавшая после морфия, пробудилась раньше срока и ударила в грудь, и он стиснул в ладони пустую стопку.
— Кому хлеб, а кому трюфеля, — не услышав его, выплюнул Клаус. — Все они одного поля ягода. Если уж сносить старое — так до основ, до пыли!
— А как же Спаситель? — осведомился кто-то, невидимый Генриху и прежде молчавший.
— Были бы лекарства, и без спасения обойдемся! — задорно крикнул парень в кепке.
— Так для того больницы им и строятся!
— Строятся, — ухмыльнулся Клаус. — Да только людей помирает больше, чем излечивается! Я спрашиваю: что прямо сейчас сделал для нас Спаситель? По большему счету ничего! Пустозвон и бездельник!
— Довольно! — стопка в руке Генриха накалилась и лопнула, брызнув осколками в стороны. — А ну, извинись, грязное животное!
— Кто? — сейчас же окрысился Клаус и тяжело поднялся над столом. — чего сказал? Это ты кому?
— Тебе, сукин сын! — Генрих привстал тоже, стряхивая с локтя вцепившегося Кристофа.
— А ты кто такой, чтоб перед тобой извиняться? Родственник кайзеру?
— Может быть.
Уши заложило от хохота.
— Иди проспись, родственник! — крикнул парень в кепке и засвистел, стуча по столу кружкой. Генриха бросило в жар: от локтя до пальцев щекочуще пробежала молния и задрожала, забилась под бинтами. Еще немного и…
Клаус ощерился, показав желтые зубы. Сложив из пальцев фигу, ткнул в Генриха обгрызенным ногтем.
— Вот тебе, а не извинения! Выкуси!
…и Генрих ударил.
Боли не было — удар пришелся вскользь. И не было пламени — лишь искры
— Сука-а! — завопил тот и по-обезьяньи вспрыгнул на стол.
Завизжали служанки, брызнули в стороны посетители, аккордеонист выдал столь дикий и фальшивый аккорд, что задребезжали на полках бутылки.
— У-убью! — завыли над ухом.
Генрих подобрался пружиной, но его тут же подхватили под локоть, просипели знакомым голосом Кристофа:
— Позвольте! Не королевское это дело!
И, оттеснив за спину, встретил обидчика апперкотом. Подвывая, Клаус повалился на скамью.
— Ребята! — проорал кто-то. — Наших бьют!
И повыскакивали с мест, выворотив столы и лавки. На пол полетела посуда. Подошвы давили стекло. Остро несло потом, перегаром и кровью. Где-то в отдалении заверещали полицейские свистки. Кто-то налетел на Генриха, толкнул в спину. Генрих развернулся, ударил наугад. Попал? Промазал? Его руку перехватили, и из дымной мути вынырнуло раскрасневшееся лицо кучера.
— Уходим, ваше высочество! — прокричал он. — Бежим!
И оба помчались к дверям.
Навстречу метели, подальше от людных улиц, во мрак и тишину. Генрих бежал — и чувствовал приятную тяжесть в плече, ни на грамм не сожалея о поступке.
— Бездельник, значит? — задыхаясь, шептал он. — Так вот тебе, подлец, целое дело! Век будешь вспоминать! А что письмо, Кристоф? Не забыл ли?
Кучер, охая при каждом шаге, бубнил под нос:
— Никак не забыл, ваше высочество… Да только я не мальчишка… чтоб драться! И годы не те, и сила не та… Ах, Дева заступница! Непросто же служить вам, ваше высочество… или жженному быть… или битому быть… прямо скажем, из рук вон!
Авьенский университет, Штубенфиртель.
Вкус у чая оказался горьким, травяным. Марго пригубила из вежливости и оставила кружку в ладонях.
— Вы пейте, — заметив ее гримасу, сказал доктор Уэнрайт. — Ничто так не проясняет сознание, как правильно заваренный чай, а этот я привез из Бхарата.
— Благодарю вас, — устало улыбнулась баронесса. — Мое сознание сейчас спутанно как старая пряжа. Не знаю, что меня больше поразило: эта тетрадь или чудесное исцеление Родиона…
…или письмо, прочитанное впопыхах и спрятанное в лифе. Слово «приказываю» пульсировало в височной жилке, и всю дорогу до Штубенфиртеля казалось, что по пятам тащится один и тот же фиакр, запряженный невзрачными серыми лошадьми. Высадившись у каменной лестницы университета, Марго обернулась — но не увидела ничего. А после — подхваченная толпой вечно спешащих студентов, ослепленная новомодными электрическими лампами, потерянная в лабиринте бесконечных коридоров, лестничных пролетов, анфилад, дверей с медными табличками, мраморных статуй и чучел животных, — вовсе позабыла и о письме, и о снедающей ее тревоге.