Альбедо
Шрифт:
— К счастью? — Марго отпрянула, привычно коснувшись пальцами запястья, но стилет лежал в сейфе рабочего кабинета, а в гостиной ожидали двое полицейских, и что делать теперь? Бежать?
Она обернулась к окну — в полураскрытые окна сочилась декабрьская стужа.
— К счастью, — повысил голос Вебер, — потому что еще месяц вашего брата пытали бы в карцере, а после все равно бы повесили на потеху публики. Вы можете думать о побеге, — Марго вздрогнула, и снова повернула к Веберу пустое лицо, — но это не спасет. Вас тут же объявят в розыск.
— Мне все равно, — тускло ответила Марго, опуская голову. Сердце на мгновенье затрепыхалось, а потом снова навалилась апатия.
— И между тем, мысль не так уж глупа. Побег решил бы все ваши проблемы.
Он сказал это так буднично, что Марго не сразу осознала значение слов. А, осознав, застонала, сжав кулаками виски.
— Вы играете! — воскликнула она. — Отто, почему вы играете со мной?! Я пережила такое горе, какого не вынести женскому сердцу! Вы пугаете меня? Но та Маргарита, которую вы знали, умерла несколько часов назад с последним вздохом моего Родиона! Вы говорите о смерти? Я смерти не боюсь. Так зачем вы мучаете меня?
— Не торопитесь с выводами! — поспешно сказал Вебер, придвигаясь ближе, точно заговорщик, дыханием обжигая ее лоб. — Я вовсе не хочу вашей казни. Да, ваш брат погиб, но вы еще живы. И я не прощу себе, если погибнете и вы. Поэтому послушайте, просто послушайте мое предложение! — он ухватил ее за запястья, Марго не отстранилась, только тяжело дышала, прикрыв воспаленные от слез веки. — Вам нужно бежать. Тайно. И лучше всего из стран, — понизив голос, продолжил: — Я помню, вы приносили мне письмо от адвоката вашей семьи. В Славии у вас осталась земля. Вы можете уехать туда, вступить в наследство и начать все заново…
— Зачем? — выдохнула Марго. — Зачем мне это теперь, Отто?
— Чтобы выполнить последнюю волю отца. Чтобы похоронить брата на родине…
Она распахнула глаза. Вебер шутит, не иначе! Но стальные глаза оставались серьезными, в лице майора не дрогнул и мускул.
— Я мог бы все устроить, — быстро заговорил он, поглаживая Марго по бледным подрагивающим пальцам. — Пойти на должностное преступление ради вас… Тсс! Молчите! — перебил, видя, как напряглась баронесса. — По закону, я должен немедленно выдать тело вашего брата на освидетельствование, но тогда его бросят в яму без отпевания и надгробия, как изменника. Я же могу помочь… Да, это тоже преступление, и я тоже преступник, раз все еще… испытываю к вам чувства. Но вас не должно это волновать, Маргарита! Мое сердце все еще принадлежит вам, и оно призывает исполнить долг и оказать вам еще одну услугу… возможно, последнюю услугу, ведь, если вы примете мое предложение, мы не увидимся больше.
Марго страдальчески заломила брови.
— Но как? — выдохнула она. — Как, Отто? Родион… я бы хотела…
— Я устрою кремацию. А вас укрою в доме графини фон Остхофф. Кажется, она вам все еще должна? — и, дождавшись короткого кивка, закончил: — Расходы на погребение и на билеты беру на
Рогге…
Имя царапнуло ухо, блеснуло перед глазами рубиновой каплей.
Что-то было связано с ним. Что-то важное…
Марго силилась и не могла вспомнить: взгляд ее нет-нет, да и скользил назад, на постель, где, запрокинув синеющее лицо, лежал ее маленький мальчик…
Закусив губу, Марго подавила рыдания и прошептала:
— Я хочу… похоронить его… не в Авьене… с тех пор, как мы приехали сюда, я не видела ничего, кроме страдания. Да, я хотела бы уехать. Далеко, далеко… Чтобы никто никогда не нашел… Чтобы забыть…
— Обещаю, — Вебер снова сжал ее пальцы и придвинулся еще ближе, так что Марго уловила запах одеколона и дыма.
— И я бы хотела присутствовать на кремации, — еле слышно добавила она. — Вы можете это устроить?
— Да, — так же тихо отозвался Вебер. — Исполню, как последнюю волю.
Марго кивнула и снова заплакала — на этот раз беззвучно, смиренно. И едва почувствовала, как Вебер, наклонившись, поцеловал ее в лоб.
Точно прощался с покойником.
Ротбург, затем госпиталь на Райнергассе.
Время застыло, окуклилось в четырех стенах рабочего кабинета, и Генрих окончательно упал в безвременье. С головой погруженный в работу, он не выходил на улицу, не вел приемы, не появлялся на обедах. Круг общения сузился до камердинера и адъютанта, но затворничество не тяготило. Напротив, изучая финансовые книги и штудируя законы, Генрих чувствовал доселе невиданное удовольствие, подогреваемое четким осознанием, что он наконец-то делает нечто важное: для страны, для себя, для отца.
Состояние кайзера оставалось без изменений, точно и он застыл во временной смоле. Генрих слушал ежедневные доклады медика с неизменно безучастным лицом, а после возвращался к работе, прошениям и рапортам, и прерывался снова, лишь чтобы принять новую корреспонденцию или уколоться морфием.
Три раза на дню Томаш приготавливал раствор, помогал справиться с запонками и молчал, всегда угрюмо молчал. Андраш же, становясь невольным свидетелем регулярных впрыскиваний, позволял себе напомнить:
— Будьте сдержаннее, ваше высочество, вчера вас сильно рвало…
— Сущие пустяки, Андраш, — отстраненно отвечал Генрих, подписывая последнее распоряжение. — Простое недомогание, оно не стоит твоих волнений.
— Никак нет, — цедил адъютант, переняв у его высочества привычку в минуты волнения прятать руки за спину. — Это все ваше зелье. Да и ожоги не заживают, как прежде. Зачем вы травите себя?
— Разве я уже не отравлен эттингенской кровью? Лучше доложи, как продвигается дело Имре.