Альбедо
Шрифт:
Генрих умолк, встревоженно вглядываясь в восковое лицо: левое веко по-прежнему опущено, угол рта теряется в пепельной бакенбарде. Вдох. Выдох. Одеяло приподнималось и опадало. Отец, не мигая, смотрел мимо сына, и на какой-то миг Генриху подумалось, что это и не его отец вовсе, что его заменили механической куклой, и кто-то, спрятавшийся за голубыми портьерами, вращает зубчатое колесо, чтобы кукла дышала, моргала, создавала видимость жизни.
Забывшись, Генрих накрыл ладонь отца своей, но за кожей перчатки не почувствовал ни тепла,
— Я знаю, что вы против, — быстро сказал он. — Вы всегда были против моего вмешательства в государственные дела и не хотели бы видеть меня на престоле. Возможно, я не достоин, и пора оставить попытки понравиться вам. Но все-таки я подпишу согласие, — рука отца дернулась, глазное яблоко прыгнуло под опущенным веком, и Генрих повысил голос: — Да, подпишу! Пусть вы считаете, что при мне империя развалится на части, но без меня она развалится еще быстрее. Так пусть появится хотя бы надежда! Отец?!
Генрих наклонился и ощутил надсадное дыхание. Рот кайзера кривился, точно пытался вытолкнуть хоть слово, с нижней губы тянулась слюна. Генриха захлестнуло смесью жалости и стыда. Отпустив безвольную отцовскую руку, повторил уже тише:
— Хотя бы надежда. Простите мне эту попытку…
Коснулся губами щеки — сухой и тонкой, будто пергамент. Поднявшись, без оглядки дошел до дверей и сказал поджидающему медику:
— Он не должен умереть. Лечите, чем хотите… хоть закладывайте душу дьяволу, но сохраните жизнь! — помедлил и добавил тише: — Когда станет лучше — переведите в другую спальню. Эта невыносимо тосклива.
Часы пробили шестой час, а ночь не собиралась заканчиваться. Генрих уже не помнил, когда он умер и когда воскрес, и все больше увязал в безвременье как мотылек в паутине. А пауки поджидали в зале заседания: министр внутренних дел и министр иностранных дел, министр финансов и военный министр, начальник генерального штаба и прочие, прочие…
Они сидели за длинным столом, забыв о семьях и отдыхе, совещались до синяков под глазами, до устало опущенных рук. Кстати, рука у графа Рогге — на аккуратной перевязи, и Генрих, дотронувшись до собственных бинтов, шагнул, было, влево — туда, где сидел в свой первый и последний раз, до отъезда и череды неудач, еще в прошлой жизни, — но место оказалось занято графом фон Рехбергом. Натолкнувшись на его внимательный взгляд, Генрих опомнился и тяжело опустился в кресло под огненным имперским гербом, рядом с его преосвященством Дьюлой.
— Я рад приветствовать, господа, — заученно приветствовал Генрих, не глядя ни на Дьюлу, ни на Рогге, ни на кого-либо из собравшихся, а поверх макушек, куда-то в витражные окна, где едва брезжил, но никак не хотел заниматься рассвет. — Благодарю за оказанную мне честь и высоко ценю верность короне. Сейчас империя переживает непростое время. Волнения и без того вспыхивали в Туруле, Далме и Равии. Но сегодняшний инцидент наглядно продемонстрировал, что нельзя закрывать глаза
— Смею доложить, — подал голос министр внутренних дел фон Крауц, — уже произведены аресты. Подозреваемые допрашиваются, среди них несколько неблагонадежных господ. В частности, некий герр Фехер…
— Кто? — переспросил Генрих, силясь припомнить, где уже встречал это имя, но с памятью было неладно: мысли рассеивались, а голова после бессонной ночи казалась тяжелой и пустой.
— Господин Имре Фехер, опасный смутьян и главный редактор «Эт Уйшаг», — подсказал епископ, улыбаясь так, точно хотел добавить: «Кажется, вы знакомы?»
— Так что с ним? — как можно небрежнее осведомился Генрих, сжимая пальцы в кулак.
— В его типографии найдены листовки с призывами к государственному перевороту. А из госпиталя Девы Марии вывезено большое количество серы, соли и кислот. Кроме того, в лабораториях Авьенского университета найдены следы гремучей ртути и нитроглицерина, что однозначно указывает не только на запрещенные алхимические опыты, но и на создание взрывчатых смесей. Подозреваемые взяты под наблюдение и будут допрошены в ближайшее время.
— Составьте мне поименный список, — процедил Генрих. — Я лично проверю каждого.
— В том нет нужды, ваше высочество, — возразил фон Крауц. — Оставим эту работу господам полицейским.
— Господа полицейские в своем усердии склонны сажать в тюрьму невинных.
— Но вместе с тем, нельзя упускать виновных, — вкрадчиво заметил Дьюла.
— Люди, подобные господину Фехеру, раскачивают народные недовольства и приводят к перевороту. Вам напомнить об августовском покушении на его величество?
— Вы считаете, сегодняшние диверсанты тоже готовили покушение?
— Я уверен, ваше высочество.
— На кого же?
— На вас, ваше высочество.
— На Спасителя, без которого империя обречена? Это самоубийство, — нахмурившись, пожевал губу: поцелуи Маргариты не избавили от железного привкуса, оставленного револьвером. — Может, покушались на вас, епископ?
— Исключено, ваше высочество, — подал голос граф Рогге, не поднимая кроличьих глаз и сутулясь над папкой, перевязанной вощеным шнуром. — Взрывом уничтожило трапезную и среднюю часть храма, но солея и клирос остались нетронутыми.
— И сколько… жертв? — осведомился Генрих, сцепляя пальцы в замок.
— Больше сотни, ваше высочество.
— Убиты? — озноб волной прокатился по телу, приподнимая волоски и оставляя на коже липкий пот.
— Убито пятнадцать человек, — послышался все тот же до отвращения скрипучий голос Рогге. — Остальные ранены. В основном — фабриканты и простые горожане. Из аристократии пострадали трое, но их жизни ничто не угрожает.
Генрих прикрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул, покатав на языке железистую слюну.