Альбедо
Шрифт:
Мир растерял цвета и стал черно-белым, словно даггеротип.
Белые лестницы главного зала контрастировали с темными, точно подкопченными стенами. По лестницам степенно двигались господа в пальто и фраках и дамы с траурными перьями на шляпах. Смотрители в черных шинелях свистели в белые свистки. По платформам сновали торговки сладостями и мальчишки-газетчики, их лица были белы, и белый пар выходил из их растянутых криками ртов — Марго не слышала ни звука. Заключенная в непроницаемый пузырь горя, она застыла посреди зала,
— …сядете на экспресс до Питерсбурга. Билет в один конец…
Невозвращение.
Какое страшное слово.
Оно похоже на смерть, ведь оттуда тоже никто не возвращается. Ее мальчик не вернется. Родион не вернется. Не воскреснет из пепла!
— …вам не нужно волноваться за служанку, Маргарита. Ей будет хорошо у графини Остхофф…
Бедная Фрида. Она плакала, прощаясь с хозяйкой. Столько лет быть вместе! Протирать синяки после медвежьих объятий барона, приводить клиенток через тайный ход, готовить кофе, когда хозяйка засидится за работой вечерами, бегать за лекарствами для юного хозяина… Теперь всему этому конец.
— …зря вы отказались от подложных документов. Я мог бы подстроить, будто вы сгорели на пожаре. Никто бы не узнал…
Она своими руками подожгла промасленную ветошь, заложенную между рамами старого особняка. И страха не было, вместо него — злое отчаяние, когда Марго наблюдала, как огонь сворачивает в коросту нарисованное лицо барона.
Горела спальня, где умирал Родион.
Горел рабочий кабинет с историями чужих измен и разводов.
Горела лаборатория.
Огнем все началось — пусть огнем и закончится.
— Вы слышите, Маргарита?
Пальцы, затянутые в кожу, тронули подбородок, заставляя Марго поднять взгляд.
Она всхлипнула: на миг показалось, что на нее смотрят строгие и немного печальные глаза Спасителя. Но кожа перчаток была другой — шероховатой и грубой. И во взгляде вместо янтарной теплоты — холодная сталь.
— Я не смогу водить за нос шпиков вечно, нужно торопиться. Если хотите сохранить свободу и жизнь…
— Жизнь? — эхом откликнулась Марго. — А нужна ли она мне теперь… — И, поймав посмурневший взгляд Вебера, фальшиво улыбнулась. — Не берите в голову, Отто. Спасибо вам.
Его ладонь на какое-то время — гораздо дольше, чем полагалось по этикету, — задержалась на ее щеке. Где-то вдалеке взревел поезд. Вебер вздохнул и подхватил саквояж.
— Пора.
Ревущий локомотив черной гусеницей выползал из-под вокзального дебаркадера. Марго окутало дымом. В дыму утонули пассажиры и смотрители, фонари и вокзальные часы. Дымный шлейф взметнулся за плечами мраморной статуи Марии Стефании — горделиво приподняв подбородок, она следила за неудачливой любовницей своего сына и торжествующе улыбалась.
«Наконец-то ты уезжаешь, — казалось, говорила она сквозь плотно сомкнутые губы голосом барона фон Штейгера. — Твоя жизнь закончена, и никто не спасет тебя, маленькая дрянь. А принц… он получил, что хотел, и теперь до тебя никому нет дела».
Марго поспешно прошла мимо,
Сквозь окно вагонного купе едва пробивался зимний свет. Пылинки кружились и оседали на ламбрекенах, на терракотовой обивке дивана, на столике, аккуратно застеленном скатертью, на мягком абажуре лампы.
Вебер забросил саквояж на верхнюю полочку, стянул перчатки и обмахнул ими сиденье, после чего помог Марго опуститься на край диванчика, снова мимолетно коснувшись ее судорожно сведенных пальцев.
— Позвольте, я возьму урну, — мягко сказал он и, ощутив, как напряглась баронесса, поспешно добавил: — Нет-нет, я не собираюсь отбирать ее, не волнуйтесь. Просто поставлю вот сюда.
Она расцепила пальцы и беспокойным взглядом проследила, как прах Родиона, заключенный в керамический сосуд, перемещался из ее покрасневших от мороза рук на скатерть. Казалось, Родион снова стал маленьким и хрупким, и вспомнилось, как давным-давно она уже передавала брата вот так — обеими руками, бережно, стараясь не уронить и не разбудить. Тогда он смешно морщил пуговичный нос, а чьи-то руки — красивые, белые, с холеными ногтями, — принимали этот живой и дышащий сверток, и тихий женский голос говорил:
— Вот так, мой ангелок. Вот ты и познакомился с сестричкой. Она всегда будет защищать тебя. Ведь правда, Рита?
— Правда, — вслух прошептала Марго, прикусив губу, чтобы не заплакать снова.
Наверное — пусть будет так, о, милый Боженька! Если ты прощаешь заблудших ягнят! — его душа уже на небесах. Наверное, там он снова увидит маму и отца…
По горлу потекла обжигающая горечь.
— Дайте мне знать, когда устроитесь, — донесся терпеливый, звучащий на одной ноте голос Вебера. — И помните, что в Авьене у вас есть друг. Пока я жив, я буду помогать. Но и вы не забывайте меня. Обещаете?
Она послушно кивнула.
— Да. Спасибо, Отто…
— Храни вас Бог.
Помедлил мгновенье. Потом, точно поддавшись порыву, схватил ее руки и, прижав к губам, принялся осыпать жадными поцелуями пальцы, ладони, запястья, скользя вдоль кружев…
— Нет! — Марго отдернула руку прежде, чем из-под манжеты показалась рукоять стилета. Одернув рукава, повторила тише: — Нет, Отто! Прости…
Он выпрямился, поджав губы, и глаза посуровели, превратились в оловянные медяки.
— Конечно, — сдержанно произнес он. — Простите и вы меня, я только хотел…
Резкий и протяжный гудок оборвал на полуслове. В купе заглянул проводник, посоветовал господам провожающим освободить вагоны, и Вебер озлился, рывком нахлобучил шако.
— Телеграфируйте о прибытии, — процедил он, отступая к двери. — Не забудьте же!
— Прощайте, — вместо ответа прошептала Марго.
Дверь хлопнула.
За окном заклубился пар.
Вагон качнуло, и за спину поплыли фонари, перекрытия дебаркадера, черные остовы тополей. И в груди — Марго чувствовала это совершенно отчетливо, — что-то натянулось, задрожало и лопнуло с тихим болезненным звоном. Громко застонав, она уронила голову на подушки и зашлась беззвучным плачем.