Александр III
Шрифт:
– А ведь Зимний дворец охраняется из рук вон плохо… – бормотал Тихомиров, меряя каземат жёлтыми безразмерными бахилами. – Получается так, что мы спасли царя…
Он чувствовал, что с каждым новым месяцем, да нет, с каждым днём, проведённым в заключении, раздражение всё более охватывает его, как переполняет его ненависть к власти. Ночами Тихомиров размышлял о своём мученичестве и грезил уже только о кровавых переворотах и низвержении монарха. Редкие вызовы к следователю лишь ещё больше ожесточали арестанта. Раз жандармский полковник показал ему на допросе рукопись «Пугачёвщины»:
– Это вы написали?
– Конечно!
– А это с неё отпечатано? –
– Позвольте полюбопытствовать. Я ещё не видел… Текст вроде сходится, шрифт отличный, и опечаток почти что нет…
Полковник взял брошюрку и зачитал концовку:
– «Одно средство помочь горю, чтобы народ сам управлял всеми до единого своими делами без всяких начальников, сам бы за всем смотрел и все свои дела решал по деревням и городам…»
«Это опять отредактировал Кропоткин [69] , – решил Тихомиров. – Что ж, оно действительно вышло крепче и яснее!»
69
В первоначальном варианте брошюры Л. Тихомирова текст концовки выглядел следующим образом: «Единственное средство помочь горю – это так устроить народ, чтобы он сам управлял своими делами, за всем смотрел и всякое начальство сам выбирал» (см.: Захарина В. Ф. Голос революционной России. М., 1971. С. 212).
Полковник в сердцах воскликнул:
– Да неужели вы верите, что это возможно среди нашей русской тьмы?! На это надо двести лет по крайней мере.
– А хоть и триста.
– Ну, ладно. Мне только нужно было вам показать. Чтобы установить ваше авторство. Вы можете вернуться…
– Вы очень любезны! – дерзко отрезал Тихомиров. – Спасибо за удовольствие вернуться в каземат!..
Томительные дни и месяцы прервались неожиданным посещением.
– Тихомиров! В комнату свиданий! – пробурчал, отпирая дверь, унтер-офицер.
Снова длинные мрачные коридоры, железные двери, с грохотом отпираемые и снова запираемые за его спиной на ключ. И вот в тесной каморке с зарешёченными окнами он сидит напротив Перовской.
– Неужели это ты? Милая! Дорогая! – Тихомиров лепетал, обезумев от радости. Но даже и в этот момент он помнил, что Перовская, скрывшись от преследования и ареста, конечно, переменила и вид на жительство, и имя.
– Лёвушка! – Под пристальным взглядом надзирателя она, кажется, тоже потеряла осторожность, но затем, собравшись, торопливо, желая высказать всё в отведённые полчаса, заговорила: – Ты знаешь, дорогой, я уже сказала маме… что ты – мой жених…
– Как я люблю тебя! – повторял Тихомиров. – Ты – моё счастье! Моя отрада!..
Ему нравилось в ней всё: и её милое маленькое огрубелое личико, и небольшие серо-синие глаза, и решительность тона, и даже мещанское платье.
– Милая Со-о…
– Я Наташа Дроздова, – зашептала Перовская и – громко: – Веди же себя пристойно! Жди милости государя. Вот тебе посылочка. – И снова быстрым шёпотом: – Письмо там, в булке…
Кроша ситник на кусочки и отправляя крошки в рот под бдительным взглядом часового, наблюдавшего в глазок, Тихомиров, полуотвернувшись, читал торопливые строчки письма. Там говорилось о разгроме движения, о том, что оставшиеся на воле ищут совсем другие пути, а также о дерзком побеге Кропоткина из тюремного госпиталя.
Из-за слабого здоровья Кропоткин был переведён из тюрьмы в госпиталь и употреблял все усилия, чтобы казаться умирающим. Во время прогулок по двору он скоро заметил: когда завозили
Самым трудным было выбрать момент – в узкой улице воз с дровами мог загородить дорогу или верховой казак задержать экипаж. Друзья расставили сигнальщиков в четырёх различных пунктах, а пятый при наступлении удобного момента должен был пустить красный шар. Но по странной случайности во всём Петербурге не нашлось воздушного шара красного цвета, а сделанный домашним способом едва поднялся до крыш. Так первая попытка окончилась неудачей.
Затем условились, что сигналом будет служить игра на скрипке. В назначенный день Кропоткин вышел на прогулку и тотчас услышал скрипку. Но он уже знал, что вначале надзор солдата всегда внимательней, а затем его бдительность ослабевает, и не решился на побег. Скрипка замолкла, и спустя несколько минут во двор въехал тяжело нагруженный дровами воз.
Скрипка заиграла снова. Кропоткин взглянул на часового и стал считать про себя: раз, два… Звуки снова прервались: по одному из переулков прошёл полицейский наряд. Через минуту скрипка ожила вновь.
Тремя заученными движениями Кропоткин сбросил с себя долгополый больничный халат и стрелой кинулся к воротам. Здесь человек в военной форме посадил его в дрожки, надел на него офицерскую фуражку и шинель, и дрожки понеслись.
Ещё более дерзким было освобождение Клеменцом в Петрозаводске «чайковца» Тельсиева.
Клеменц явился к местному исправнику под именем инженера Штурма, якобы посланного для геологических исследований в Финляндию. Он очаровал весь местный бомонд своей любезностью и манерами, а под конец забрал с собой арестанта, чтобы не чувствовать себя одиноким в тяжёлом путешествии. Даже год спустя исправник справлялся у приезжих из Петербурга об инженере Штурме:
– Вот был отличный человек! Он обещал заглянуть к нам на обратном пути!..
Где же обретался теперь мнимый Штурм – революционер Клеменц?..
5
В зелёном, под завязку забитом вагоне третьего класса Клеменц ехал из Петербурга в Сербию воевать с турками.
К тому времени он уже успел побывать за границей – в Берлине и Париже, однако, прочитав в газетах о восстании в Боснии и Герцеговине, решил вернуться в Россию и под чужим именем записаться добровольцем.
– Но какое отношение всё это имеет к революционной пропаганде? – удивился его намерению Кропоткин, уже живший в изгнании. – Наше дело – организовывать рабочее движение, участвовать в развитии социалистической идеи…
– Как какое? – почти возмутился Клеменц. – Угнетённый народ поднимается против варваров! Вместо того чтобы писать статейки, не лучше ли принять участие в борьбе за свободу?..
В Москве и Петербурге общество уже почти единодушно высказывалось за помощь братьям славянам. При дворе образовалась влиятельная «партия действия» во главе с наследником-цесаревичем Александром Александровичем, к которой принадлежали императрица Мария Александровна, великий князь Константин Николаевич и Победоносцев; дамский комитет, руководимый энергичной цесаревной Марией Фёдоровной, не просто подогревал патриотические настроения в великосветских салонах, но оказывал материальную помощь сербам и черногорцам. «Партия действия» настаивала на войне с Турцией, считая, что это приведёт к единению царя с народом и укрепит монархию в борьбе с растущим революционным движением.