Александр III
Шрифт:
– Да, только вчера приехал с фронта в Белград. Получил крест из рук князя Милана… Вернее сказать, короля Милана [73] … А вы, – обратился Кузьминский к Клеменцу. – Вы тоже приехали как доброволец?
– Да, и представьте, только что…
– Послушайте мой добрый совет. Здесь, в Белграде, вы будете болтаться до бесконечности. В войсках ужасная неразбериха, столица наводнена случайными людьми и авантюристами. Поезжайте в Черногорию! Они в своих горах воюют очень здорово и недавно расколошматили сильный отряд Селима-паши. Если бы я не был верен генералу Черняеву и не поклялся идти с ним до конца, я сам бы уехал туда.
73
Моравский
– Что ж, Дмитрий Александрович! – поддержал Кузьминского Успенский. – Чем терять время здесь, в самом деле, поезжайте-ка к князю Николаю. По крайней мере, новых людей посмотрите…
В клуне все трое засиделись до первых петухов.
– Здесь только и говорят, – Успенский разлил по рюмкам сливовицу, – что дела у сербов день ото дня становятся всё хуже.
– Что ж, это верно, – согласился Кузьминский. – Генерал Черняев не раз протестовал против наступательных действий сербской армии. Куда там! Его и слушать не желали. А ведь превосходство турок в численности и особенно в вооружении подавляющее. И вот теперь наш командующий склоняется к мысли покинуть позиции на границе с Турцией и стянуть войска к Белграду.
– Но ведь остаётся надежда на помощь России?.. – полувопросительно сказал Клеменц.
– Такая надежда есть. А вы знаете, как много делают во имя освобождения балканских христианнаследник и цесаревна? Его высочество Александр Александрович у себя в Аничковом дворце даже устроил склад вещей, необходимых для сербов и добровольцев…
– Да, но это как бы частная акция цесаревича… – вставил Успенский. – А вот Александр Второй…
Кузьминский не дал ему договорить:
– Король Милан уже телеграфировал нашему императору, прося вступиться за славянство!..
6
– Благодагю вас, господа, за чувства, котогые вы желаете мне выгазить по случаю настоящих политических обстоятельств… – как всегда сильно картавя, говорил император, обращаясь к московскому дворянскому и городскому обществу. – Вам уже должно быть известно, что Тугция покогилась моим тгебованиям о немедленном заключении пегемигия, чтобы положить конец бесполезной гезне в Сегбии и Чегногогии…
Георгиевский зал Кремлёвского дворца был заполнен публикой в блистающих орденами мундирах, среди которых скромным пятном выделялась визитка Ивана Сергеевича Аксакова. В первом ряду восседал бессменный московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков, уже хлопотавший о создании в первопрестольной отделений Красного Креста для приёма раненых добровольцев из Сербии и Черногории.
– Чегногогцы, – продолжал в благоговейной тишине Александр Николаевич, – показали себя в этой негавной богбе, как всегда, гегоями. К сожалению, нельзя того же сказать пго сегбов, несмотгя на пгисутствие в их гядах наших добговольцев, из коих многие поплатились кговью за славянское дело…
Длиннолицый, с мешочками под глазами, похожий на дворецкого из хорошего дома, министр государственных имуществ Пётр Александрович Валуев, жёлчный и недовольный тем, что к его политической аргументации перестали прислушиваться, мрачно размышлял, слушая государя:
«Неужли император решится из-за подданных султана объявить Порте войну и принести в жертву, быть может, пятьдесят тысяч русских солдат? Неужли московские славяне одержат верх и во имя славян немосковских пустят Россию в обратный ход? От Гостомысла к Петру мы шли в гору. От Петра до славян базарного образца – по горе. А от этих славян – вниз, под гору. Дай-то Бог, чтобы я ошибся…»
– Я знаю, что вся Россия вместе со мною пгинимает живейшее участие в стгаданиях наших бгатьев по веге и по пгоисхождению. – Александр Николаевич сделал паузу. – Но для меня истинные интегесы Госсии догоже всего. И я желал бы до кгайности щадить догогую гусскую кговь. Вот почему я стагался и пгодолжаю стагаться достигнуть мигным путём действительного улучшения быта всех хгистиан, населяющих Балканский полуостгов. На днях должны начаться совещания в Константинополе между пгедставителями
Шорох и одобрительный гул прошли по нарядной зале.
– Я увеген, что в таком случае вся Россия отзовётся на мой пгизыв, когда я сочту это нужным и честь Госсии того потгебует! Увеген также, что Москва, как всегда, подаст в том пгимег! Да поможет нам Бог исполнить наше святое пгизвание!..
Последние слова государя потонули в восторженном, всеохватном «ура!», которое, кажется, сотрясло стены Кремлёвского дворца. Грянул национальный гимн. Стихи Василия Андреевича Жуковского, положенные на музыку Алексея Львова, трогали каждое русское сердце:
Боже, Царя храни!Сильный, Державный,Царствуй на славу нам,Царствуй на страх врагам... [74]Наследник, не стыдясь слёз, пел вместе с залой, понимая, что жребий брошен. 21 сентября, находясь в Царском Селе, он получил телеграмму из Ливадии: «По важности теперешних политических обстоятельств жду тебя немедленно сюда».
74
«Боже, Царя храни!» – русский национальный гимн; слова В. А. Жуковского (1783 – 1852), музыка А. Ф. Львова (1799 – 1870), генерал-адъютанта, директора императорской придворной Певческой капеллы (1837 – 1861), скрипача, композитора, дирижёра, музыкального деятеля, автора нескольких опер, концертов для скрипки с оркестром, романсов, хоров, множества культовых произведений (литургических напевов и псалмов). Гимн написан по инициативе Николая I (вначале музыка, затем слова): государь, по воспоминаниям Львова, «сожалея, что мы, русские, не имеем национального гимна и будучи утомлён английской мелодией, которая заменяла его в течение долгих лет, поручил мне написать русский гимн» (см.: Часовой, Париж, 1933, № 101/102, с. 24). Вначале был принят для армии, узаконен в качестве русского гимна 4 декабря 1833. Первое публичное исполнение состоялось 11 декабря 1833 в Большом Московском театре; 25 декабря гимн прозвучал в Зимнем дворце в Петербурге на церемонии освящения знамён. В знак одобрения гимна Николай I пожаловал Львова табакеркой, усыпанной бриллиантами, и повелел вставить слова «Боже, Царя храни!» в герб семьи Львовых.
Конечно, Минни была очень расстроена этой новостью, как бы предчувствуя долгую разлуку, а Александр Александрович на следующий же день с Олсуфьевым и князем Барятинским отправился экстренным поездом из Колпина в Севастополь, где на рейде уже стояла под императорским штандартом яхта «Ливадия».
Пап'a встретил его словами:
– Я очень ждал тебя…
На совещании с участием канцлера Горчакова, военного министра Милютина, посла в Константинополе графа Игнатьева и министра двора графа Адлерберга наследник-цесаревич предложил перейти к самым решительным действиям. Закрывая совещание, император с редкостной для него твёрдостью сказал:
– Если мы не добьёмся гезультата политическими пегеговогами, то я не вижу дгугого исхода, как объявить войну Тугции!..
7
Итак, война началась! Двадцать шестого апреля 1877 года, в шесть пополудни, турки открыли артиллерийский огонь с правого берега Дуная по румынской крепости Калафат, в которой не было ни одного русского солдата. Напрасно комендант телеграфировал турецким властям в Видин, сообщая об этом, – бомбардировка продолжалась. Румынским батареям пришлось начать ответную канонаду, и они сожгли несколько судов в гавани Видина, а также городское предместье.