Александр III
Шрифт:
– Ну, прости, Карякин, что не отыгрался, – виновато забормотал наследник. – Пойду встречать войска!
– Чего уж там, ваше высочество! Може, в следующий раз повезёт, – загудел денщик, сгребая столбик серебра. – Вишь, на целую полтину потянуло. А я, ваше высочество, в Филю, или дурака по-вашему, всю деревню обставлял…
…Прибывший в Копровицу Дризен доложил цесаревичу, что, пользуясь предложенным ему перемирием, он спокойно очистил путь отступления и в полном порядке стал отходить ночью, запалив по гребням позиции костры, имитирующие бивачные огни. Вернулись и разъезды, сообщившие, что турок у Широко нет. Ложную панику в 12-м корпусе посеяла совершившая ночной рейд банда черкесов. Таким образом, наследник оказался прав.
Это движение войск Рущукского отряда после Абловского боя фельдмаршал Мольтке считал одной из лучших операций XIX века.
8
«13 сентября. Бела.
Моя милая душка Минни!..
Вчера в два часа вернулся Владимир из Горного Студня, и что же он привёз оттуда, видевшись с пап'a, главнокомандующим и Милютиным, ничего! Просто так грустно, так тяжело, что и писать не хочется. Положительно ничего не хотят делать в этом году, решили оставаться здесь зимовать, плана действий никакого! Все в самом мрачном настроении, воображают, что мы с турками не совладаем, а что куда бы мы ни сунулись, мы наткнёмся на такую же Плевну и что решено в нынешнем году, что предпринимать ничего нельзя…
Дядя Низи, к сожалению, всё взваливает на других, и все, по его словам, виноваты, кроме его самого и его штаба; даже пап'a виноват и Милютин, одним словом, все, все. На Владимира разговор с дядей Низи произвёл самое грустное и тяжёлое впечатление. Он говорит, что между главной квартирой дяди Низи и Пап'a ничего общего нет, даже личные отношения никакой искренности не имеют со стороны дяди Низи.
Пожалуйста, про всё это не говори никому без исключений и дай мне слово, что никто об этом не узнает от тебя…
Если пап'a не уедет обратно в Россию, есть ещё надежда, что он примет начальство над армией, и тогда, я убеждён, и это разделяют все прочие, с которыми я говорил, что дело пойдёт на лад и уж конечно лучше, чем теперь. Главнокомандующий и его штаб потеряли в войске и у начальства в особенности всякое доверие…»
Александр Александрович размышлял о том, какой страшной неудачей обернулся третий штурм Плевны, специально приуроченный к дню именин государя.
Общий план был плох, войска действовали разрозненно, без взаимовыручки и поддержки. Неудачно выбрали и время штурма: всю ночь и полдня 30 августа шёл ливень, почва размокла, видимость была отвратительной. Конечно, штурм следовало отменить. Но как же – царёвы именины!..
Цесаревич выскочил из-за походного столика, задев головой верх палатки и, чувствуя прилив бессильного гнева, зычно позвал:
– Карякин!
Денщик словно вырос из-под земли.
– Пригласи ко мне графа Шувалова… Да принеси, братец, четверть водки…
Он с болью вспоминал своё посещение госпиталя и разговоры с ранеными. Командир роты стрелков, превозмогая кашель, рассказывал:
– Накануне боя, вечером, к нам приехал художник Верещагин. Он безотлучно был при генерале Скобелеве и сообщил, что в прошлую ночь генерал Скобелев с двумя офицерами отправился к турецким редутам. Они подошли так близко, что слышали разговоры в ложементах, высмотрели их расположение и набросали план… Стемнело, пошёл дождь. Я закопался в небольшую кучу сена, но не спалось. Голова горела, как в жару, сердце билось… А гул орудий не переставал. Земля подо мной дрожала… Чуть стало светать, мы поднялись и двинулись к Зелёным горам. Канонада усилилась. Прошли шоссе, изрытое гранатами, и спустились в лощину перед Зелёными горами. Генерал Скобелев вчера взял первый гребень и теперь стоял там с частью отряда. Ружейная стрельба всё учащалась и превратилась в непрерывный вой. Нас остановили в лощине
Вдруг раздался барабанный бой к атаке, и спустя несколько минут музыка заиграла марш. Мы жадно прислушивались, зная, что в это время передние батальоны идут на штурм. А мы, лёжа, крестились и говорили: «Господи! Помоги им!» Ухо силилось уловить победное «ура», но его всё не было. Вот проскакала батарея. Кони вырывали орудия, которые врезались колёсами в мокрую землю виноградников. И вдруг музыка как-то сфальшивила, донеслось несколько звуков, и она оборвалась. Барабаны тоже смолкли. Значит, неудача. На душе сделалось тоскливо…
Но вот генерал Скобелев подскакал с конвоем, светлый и радостный, как день. «Ребята, – сказал он, – сегодня именины вашего государя! Вон он, с той горы смотрит на вас. Надо его порадовать сегодня. Победа нам нужна! Её ждёт вся Россия!» Оглушительное «ура!» было ответом. Генерал поскакал вперёд, солдаты его крестили. Мы встали и пошли. Я опять был в первой линии.
Когда вышли на гребень, вот что мы увидели. Возвышенность спускалась к маленькому ручейку и затем полого подымалась на совершенно чистую гору. Там стояли два больших редута. Перед нами расстилалась долина смерти. Уже тысячи раненых лежали, ползли, шли. За прикрытиями сидели стрелки. Турецкие редуты изрыгали смерть. Их почти не было видно за дымом и огнём. Тысячи гранат бороздили долину. Кажется, её нельзя было пройти, а между тем мы шли быстро и стройно…
Едва мы спустились вниз, как гранаты и пули стали вырывать у нас целые ряды. Мы шли, а за нами оставались убитые и раненые. До редутов оставалось уже шагов двести. Я повернулся вполоборота к роте, поднял правую руку с саблей и только успел сказать: «Вперёд, ребята! Смелей!», как вдруг меня что-то ударило и обожгло. Правая рука бессильно опустилась, но боли я не чувствовал. Только увидел, что кровь бежит из руки и груди. Значит, кончено, дальше идти нельзя…
Я повернулся, сказал роте: «Вперёд, братцы!», а сам пошёл назад, опираясь на руку солдата. Силы стали изменять, кровь из четырёх ран лилась и ослабляла меня…
– Бобби! – цесаревич поднял стакан. – Выпьем не чокаясь. За павших в последнем штурме Плевны. Ведь погибло тринадцать тысяч русских и три тысячи румынских бойцов!..
В ушах у него до сих пор звучал плачущий голос раненого солдатика:
– Ваше высочество!.. Дошли… Ей-богу, дошли… До самого валу добежали… Да вдруг кричат сзади: «Назад! Назад!» Так и пропало…
Ему вторил с другой койки:
– Кабы минутку дружнее подхватили наши, редут был бы взят! Ведь на валу, почитай, были!
– Все говорят, что Скобелев мог ворваться в Плевну, но его не поддержали… – вставил Шувалов.
Да, Скобелев занял два редута и молил о подкреплениях. Но обескровленные войска были отведены на прежние позиции. Уже на другой день горстка храбрецов Скобелева отбивалась от наседавшей массы турок. В одном редуте часть бруствера была устроена из наваленных трупов. Четыре ожесточённых атаки были отбиты, и что грустнее всего – на глазах всей русский армии, от которой герои не могли получить никакой помощи…
– Представь себе, – говорил наследник, разливая водку, – представь, что дядя Низи перед последним штурмом говорил, будто цель оправдывает средства. Боже! Ведь так цинично могут сказать лишь революционеры! Это же их язык! Но сколько ещё ляжет в болгарскую землю русских воинов!..
9