Алиенист
Шрифт:
– Еще полчаса.
Я пристально посмотрел на него и слегка улыбнулся:
– Более чем достаточно для того, чтобы вы мне истолковали смысл своего нелепого школярского жеста с часами.
Крайцлер быстро отвел взгляд, и я удивился, насколько смутила его моя подначка.
– Я понимаю, – начал он, улыбаясь в ответ вопреки себе, – что вам вряд ли удастся забыть этот инцидент?
– Само собой.
Он кивнул:
– Я так и думал.
Я присел рядом.
– Вот как? Так вы собираетесь жениться на девушке или как?
Ласло повел плечами.
– Я… в общем, я рассматривал такую возможность.
Я хмыкнул, но голова моя бессильно поникла.
– Боже мой, Ласло… Женитьба… А вы… то есть… вы с ней-то хоть советовались? – Мой друг покачал головой. – Наверное,
Крайцлер озадаченно взглянул на меня:
– Почему это?
– Ну, – просто ответил я, – тогда она подтвердит свою правоту, если вы меня понимаете. И с куда большей готовностью свяжет себя узами брака.
– Правоту? – переспросил Крайцлер. – Правоту в чем?
– Ласло, – сказал я тоном нудного лектора. – Если вы до сих пор не заметили, для Сары все это очень важно.
– Сара? – изумленно повторил Ласло, и уже по одному тону его стало ясно, как я ошибался с самого начала.
– О нет, – вырвалось у меня. – Это не Сара…
Какое-то мгновение Крайцлер еще таращился на меня, затем откинулся на спину, раскрыл рот и захохотал так раскатисто и, самое главное, раздражающе долго, как я ни разу от него не слышал.
– Крайцлер, – промямлил я, дождавшись конца этого представления. – Прошу вас, я надеюсь, вы… – Но он не унимался, и во мне уже вспыхнуло раздражение. – Крайцлер. Крайцлер, черт возьми! Хорошо, я выставил себя ослом. Вам достанет порядочности наконец заткнуться?
Увы, не достало. Он хохотал еще добрых полминуты и вынужден был успокоиться лишь потому, что от смеха у него разболелась рука. Придерживая раненую конечность, он, тем не менее, продолжал хмыкать, смахивая с глаз слезинки.
– Простите меня, Мур, – наконец выдавил он, – но что вы, должно быть, думали все это время… – И болезненный приступ смеха сотряс его снова.
– Ну а что мне, черт возьми, было думать, по-вашему? – возмутился я. – Вы столько времени провели наедине. И к тому же сами говорили, что…
– Но Сару не интересует брак, – ответил Крайцлер, совладав наконец с собой. – Ее вообще мало привлекают мужчины, вся ее жизнь сосредоточена на одной мысли: женщина сама способна вести независимую и плодотворную жизнь. И вы должны были это знать.
– Ну, положим, мне приходило это в голову, – солгал я, пытаясь сохранить лицо. – Но то, как вы себя вели с ней, так походило… Черт, я даже не могу сказать, на что это было похоже!
– Первый же наш разговор сразу коснулся этой темы, – продолжал Крайцлер. – Она сказала, что никаких двусмысленностей и осложнений здесь быть не может – все должны думать только о деле. – Я надулся, а Ласло пристально посмотрел на меня. – Должно быть, вам трудно было это вынести? – спросил он, хмыкнув опять.
– Да уж, не легко, – ответил я с раздражением.
– Могли бы просто спросить ее.
– Знаете, не одна Сара старалась вести себя профессионально! – взорвался я, топнув ногой. – Хоть я и не понимаю, как это могло отразиться на… – И тут меня осенило. – Погодите. Минуточку. Если это не Сара, то кто же, черт побери, тогда… – Я медленно перевел взгляд на Ласло, а он так же медленно опустил голову и уставился в землю. Ответ был написан у него на лице. – Бог ты мой, – выдохнул я. – Так это Мэри?
Крайцлер окинул взором станционные постройки, затем вгляделся вдаль, откуда следовало прибыть поезду и спасти его от этой инквизиции. Разумеется, горизонт был чист.
– Понимаете, Джон, здесь довольно запутанная ситуация, – наконец выдавил он. – Я бы попросил вас понять и не судить сгоряча.
Я же был так потрясен, что не мог на это даже ничего сказать, а потому лишь немо внимал тому, как Ласло пытается эту «запутанную ситуацию» мне разъяснить. Впрочем, одно мне было понятно четче прочего: его всерьез беспокоило, что Мэри была его пациенткой, и оставалась вероятность, что ее чувства к нему – не что иное, как благодарность или, еще хуже, уважение. Именно поэтому, осторожно
Едва начав работать с неграмотной и предположительно невменяемой девушкой, Крайцлер сообразил, что вообще не сможет общаться с ней, пока между ними не утвердится связь, основанная на доверии. И он смог создать такие узы, открыв Мэри кусочек своего прошлого – то, что он теперь двусмысленно именовал «личной историей». Не подозревая, что мне известно об этом эпизоде его жизни куда больше, чем он почитал за труд сообщить, Крайцлер и не догадывался, насколько полно я его понимал. Мэри же, насколько я мог предположить, была первым человеком, чьим ушам Ласло доверил драму своих бурных взаимоотношений с отцом, и подобное признание не могло не вызвать в ней ответного доверия; более того, Ласло, надеясь лишь побудить ее к рассказу о собственном прошлом, сам того не подозревая, заронил в ее душу семена своеобычной близости. После того как Мэри оказалась на 17-й улице в качестве прислуги, близость эта никуда не делась, напротив – жизнь в доме стала занимательнее и загадочнее. Когда в итоге Крайцлеру стало невозможно отрицать, что, во-первых, чувства Мэри к нему уже вышли за рамки одной лишь благодарности, а во-вторых, похоже, он сам испытывает ответное влечение, он погрузился в длительный самоанализ, пытаясь выяснить, не обычную ли жалость он испытывает к несчастному одинокому существу, взятому им под крышу. Окончательно удостоверился он в этом лишь за несколько дней до начала нашего следствия. Дело вынудило его отложить разрешение проблем личного свойства, однако помогло определиться с тем, каким это разрешение неизбежно станет. Ибо едва стало понятно, что физической опасности подвергаются не только члены нашего маленького отряда, но и его домочадцы, первым желанием Крайцлера стало защитить Мэри от угрозы, и оно намного превосходило заботы обычного попечителя. Именно тогда он принял решение как можно меньше сообщать ей о ходе следствия и, по возможности, изолировать ее от участия в нем; отдавая себе отчет, что враги способны уязвить его посредством тех, кто ему дорог, Ласло надеялся, что предохранит ее этим: если бы посторонний и смог установить с нею контакт, ему бы не удалось вытянуть из нее никаких полезных сведений, ибо она бы их просто не знала. Только перед самым отъездом в Вашингтон Крайцлер решил, что их отношениям можно как-то «развиться», о чем немедленно поставил в известность Мэри. Поэтому в глазах у нее стояли слезы, когда она глядела ему вслед: девушка боялась, что с Ласло может случиться такое, что помешает им перестать быть просто хозяином и прислугой.
Когда Крайцлер закончил рассказ, из восточных далей до нас донесся первый гудок нью-йоркского экспресса. Еще не оправившись от изумления, я принялся перебирать в памяти события последних недель, стараясь понять, где именно мне удалось сойти на путь неверных толкований.
– Это все Сара, – в итоге изрек я. – С самого начала она вела себя так… короче, я не знаю, как именно она себя вела, но это было чертовски странно. А она знает?
– Уверен, что да, – ответил Крайцлер, – хотя я ей об этом не рассказывал. Мне кажется, Сара все вокруг себя рассматривает лишь как повод отточить свои детективные навыки. Полагаю, эта маленькая головоломка изрядно развлекла ее.
– Развлекла, значит, – усмехнулся я. – А я-то думал, что это была любовь. Готов поспорить, она знала, что я ступил не на тот путь. Это в ее духе – смотреть, как я выставляю себя на посмешище. Ну ничего, вот вернемся… Я покажу ей, что бывает, когда кто-нибудь пытается сыграть такую шутку с Джоном Скайлером… – Тут я прервал свою речь, заметив, что поезд уже примерно в миле слева от нас и приближается к станции на недурной скорости. – Продолжим в купе, – сказал я, помогая Крайцлеру подняться. – И попробуйте мне только сказать, что мы не продолжим!