Алтарь Тристана

Малышева Анна Витальевна

– Приходил один обманутый муж, грозился тебя пришибить, когда вернешься! – не удержалась Александра, которую не так возмущали, как смешили бесчисленные и беспорядочные похождения соседа.

– С кладбища, что ли? – парировал скульптор. – Ты же знаешь, я поумнел – в последнее время утешаю только вдов… Хватит с меня мужей!

Он провел пальцами по багровому шраму, пересекавшему его высокий загорелый лоб, и Александра, знавшая о происхождении этого «украшения», которым скульптора наградил некий оскорбленный в своих чувствах супруг заказчицы, кивнула. Скульптор шагнул было вниз, но снова остановился:

– А все-таки, прекрасная соседка, что-то у тебя стряслось. Не обманешь. Лучше бы сказала!

– Ничего ровным счетом, –

скрепя сердце, ответила Александра. – Пустяки, влезла не в свое дело… У меня-то все по-прежнему.

– По-прежнему! – буркнул Стас, не сводя с нее пристального взгляда. – Кому бы надо встряхнуться и уехать отсюда, так это тебе! Знаешь, я иногда думаю, что еще немного, и ты свихнешься на своем чердаке, среди хлама и привидений!

– Там всего одно-единственное привидение! – Александра наградила соседа бледной улыбкой. – Это я сама. Не обращай внимания, у меня все хорошо.

И, не оглядываясь, убыстряя шаг, стала подниматься по лестнице.

Поднявшись в мастерскую и прикрыв за собой дверь, она оглядела знакомые стены с неожиданной неприязнью. Слова, мимоходом произнесенные Стасом, оставили более глубокий след, чем она предполагала.

«А правда нужно уехать! Как можно скорее, как можно дальше!» – думала художница, бросая сумку на стол, отодвигая кружку с остатками холодного кофе, снимая куртку и подходя к одному из маленьких мансардных окон. Распахнув его, она с досадой окинула взглядом дома напротив. Те же стены, те же окна, многие годы подряд… Даже лица, мелькавшие порою в них, даже машины и прохожие в переулке, даже крадущиеся по своим делам коты – все было, казалось теперь, неизменным, и это постоянство, прежде дорогое, внезапно начало ее угнетать.

«Конец, больше я не отдам этой истории ни одной минуты своего времени! Теперь все силы направлю на то, чтобы заработать немного на первое время, набрать заказов, как делала прежде, и уехать в Европу! В Азию! В Америку, может быть! Подальше, подальше, и, может быть, навсегда! Как я живу?! Зачем я так живу? Никто ведь меня не связывает, никто не заставляет жить здесь, на чердаке, вдали от людей, словно я и есть самое настоящее забытое всеми привидение, которому придет конец, как только этот дряхлый дом снесут!»

Присев к столу, женщина спрятала лицо в ладонях. Она чувствовала себя бесконечно вымотанной, теперь ей было удивительно, как она могла посвятить семейству Гдынских несколько суток, порою забывая о сне, целиком отдавшись захватившей ее загадке, которую так и не удалось разгадать.

«И было бы из-за чего… Мало ли стариков на моих глазах завещали свое имущество неизвестно кому? Разве я вмешивалась? Я знакома с людьми, у которых на совести, у каждого, есть свое небольшое кладбище. Они “помогали уйти” тем, кто владел интересовавшими их коллекциями. Я все знала, как знали еще многие, и я молчала. Потому что это житейская жестокость, ежеминутная, окружающая нас, которой никому не избежать, потому что так уж устроен мир… А что здесь? Ничего криминального. Несколько родственников вокруг старика. Ну, ложь поголовная, клевета друг на друга, корысть… Кто-то победит, кто-то проиграет. Да и ниша, с которой все началось, гроша ломаного не стоила – дешевый материал, рядовое исполнение. Тоже мне, барельеф Кановы… А то, что мне показалось вдруг такой волнующей загадкой, на деле объяснилось просто – у Ивана был старший брат, умерший в младенчестве, о котором ему почему-то решили не сообщать. Только-то!»

Она опустила руки и сложила их на столе, словно для молитвы. Но Александра не молилась, а глядела прямо перед собой. Теперь она не видела опостылевшей вдруг обстановки.

«Но Ирина еще до получения справки из приходской книги знала о том, что “алтарь тристана” посвящен тому, кто давно умер! Она знала это, когда делала заказ Стасу! Это следует из ее собственных слов. Она тогда заявила, что делается он для ее мужа, но имела в виду его

нынешние интересы, а вовсе не того покойного младенца, в чью память алтарь создавался изначально!»

Александра сжала руки в замок так крепко, что почувствовала боль в суставах пальцев. Она напрочь забыла о своем намерении забыть об этой истории. Да и возможно ли было это сделать? Ни одна из неразгаданных тайн не оставляла ее в покое, пока художница не находила к ней ключа.

«И вновь ложь! Она лжет все время, эта женщина с осанкой танцовщицы! Может быть, она и не танцовщица вовсе, если указала неверное место работы в Париже! Она могла быть кем угодно – все равно где горе мыкать, по ее собственному выражению! Она знала о первом Иване, так каким образом мог не знать об этом младенце ее муж?! Зачем бралась выписка?! Зачем они все время лгут?! Зачем скрывать место работы в Париже? Так старательно избегать визуальных контактов? Не прислать ни одного письма? Не позвонить Нине, чтобы она хоть узнала голос Ивана и успокоилась? Зачем менять номер телефона, чтобы она не могла позвонить в Париж сама? Делать по капризу Гдынского нишу, которая (Иван знал это!) давно разбита? Хорошо, старик мог забыть об этом, но ведь при нем находилась Нина! Она-то указала бы на это несоответствие! И зачем бы Нина взялась их проверять, если бы у нее не было подозрений, что они оба именно те, за кого себя выдают?!»

Эта мысль заставила женщину похолодеть. Она представила себе, как к ослабевшему старику, находящемуся на краю жизни, возможно едва различающему лица и осознающему реальность, приближаются в больничной палате двое – мужчина и женщина, объединенные общей целью: завладеть наследством.

«Хорошо, если приедет действительно его сын! А если Ивана давно нет в живых и Нина была права?! Если он безымянно сгинул в Париже, возможно, с пособничества Ирины и ее сообщника? А Ирина все это время умело маскировала его смерть, выступая в роли несговорчивого посредника между ним и отцом? Перед Стасом ей стесняться было нечего, вот она и проговорилась… Они могут внушить старику, что он видит именно Ивана, уехавшего три года назад. Но, могут сказать эти двое, Иван должен был вернуться по чужому паспорту, так как со своими документами у него неполадки. И старик… Переоформит завещание либо на него, либо на Ирину! Тем более, что Нины при этом уже не будет – ее заблаговременно сплавили, чтобы она не увидела лица приехавшего из Парижа «племянника»! Все это очень вероятно! Ведь ставка высока – квартира в центре, дача, возможно, остатки нераспроданной коллекции, за которые так уцепилась Ирина! Конечно, ей очень не по нраву пришлось, что Нина распродает ценности, чтобы оплатить лекарства больному! Причем, ни она сама, ни «Иван» не сделали попыток взять на себя эту заботу! А Нину выставили расхитительницей, воровкой! Нину… Как я не подумала, что продавал-то не сам Гдынский, а она!..»

Словно во сне, женщина поднялась из-за стола, подошла к чемодану, где хранился архив Альбины, щелкнула замками и, откинув крышку, перебрала все попавшиеся на глаза тетради в серых обложках. Художница помнила, что тетрадь, содержащую сведения за последние три года, положила сверху, и не ошиблась – та попалась в числе первых. Раскрыв ее, опустившись на колени, Александра листала страницы, вглядываясь в имена и фамилии, написанные четким почерком покойной подруги.

– Ткачук Нина Брониславовна!

Произнеся это имя вслух, она закрыла тетрадь, прижав страницу пальцем. Александра чувствовала сильное сердцебиение. Ее обуревало чувство, сродни радости и страху одновременно. На какой-то миг ей показалось, она не одна, – женщина словно ощутила дружеский привет, прикосновение протянутой на помощь руки.

– Спасибо, Альбина! – сказала она.

И, уже немного успокоившись, вновь раскрыла тетрадь и прочла все, что касалось сделки, совершенной два с половиной года назад. Закончив чтение, вновь закрыла тетрадь и подняла к потолку опустевший взгляд.