Альтер эво
Шрифт:
Во сне, в последнюю секунду, перед самым пробуждением, Майя вдруг вспоминает.
Распахивает глаза и садится на диване одновременно со звонком в дверь.
Кажется, теперь она знает, почему нужна вороне Марку.
4. В Изумрудном городе
Майе девять лет. Она стоит у обрыва, на самом краю, чувствуя, как под пальцами ног заканчивается земля. Внизу – темная мутная пучина. С тиной, утячьими говяшками, старыми выброшенными холодильниками и дьяволами.
В действительности берег пруда вполне
На берегу пруда растут старые графские ивы. Очень старые, отчего их толстые стволы нависают над водой кое-где почти горизонтально. На одной из веток повыше старшие мальчишки приладили тарзанку.
– Ну, давай уже.
Майе ужасно хочется прокатиться. И ужасно страшно. Славон, самый героический в трех ближайших дворах, на ее глазах катался уже миллион раз. Самая сложность – не в том, чтобы не разжать пальцы, пока летишь над водой, с этим-то она еще как-то справится. Самая сложность – удачно приземлиться на другой стороне ивы, где глинистая почва уже развозюкана миллионом отпечатков кроссовок в скользкую кашу. Если ты там не зацепишься, не словишь равновесие и будешь и дальше держаться за деревяшку тарзанки, тебя потащит обратно, но скорости, чтобы вернуться на тот берег, не хватит. И ты повиснешь над водой. И уже волей-неволей придется разжать пальцы. А тогда – все. Ничего ужаснее Майя представить себе просто не может.
Летние каникулы. На берегу около десятка мальчишек и девчонок. Майя – самая физически слабая, и она боится других. Она бы все лето пролежала с книжкой в маленькой комнате (это название исключительно сравнительное: называться большой не достойна ни одна комната в их квартире). Ее бы и сейчас здесь не было, если бы не Степан.
– Будешь прыгать или нет?
Между прочим, Степан ничуть не глупее ее. Даже умнее. Но он другой: он никогда не боится. Это его боятся, и только поэтому Майю еще не сжили со свету, хотя она этого полностью заслуживает. Она очень жалеет, что это ее из них двоих родили девочкой: Степану-то все было бы как с гуся вода, даже будь он девчонкой, а вот ей не помешало бы немного… Ну, вот этого всего. Наглости, в общем.
Брат больше не протягивает ей тарзанку, которую всегда кто-то должен держать, чтобы она не повисла в недосягаемости над бурой водой. Он отодвигает Майю в сторонку, а сам отступает на полтора шага – насколько позволяет веревка, – подпрыгивает и летит. Худощавое тело Степана описывает красивую дугу и приземляется и на той стороне дерева. Никто не протягивает ему руку, чтобы помочь удержаться, но ему на это совершенно наплевать. Зато он не налажал, как Игорек: не выпустил деревяшку. И теперь бросает ее обратно, и стоящая рядом с Майей Аня сноровисто ее ловит:
– Ты прыгаешь?
Зря она все это затеяла.
Они с Давидом сидят бок о бок в трансферном поезде.
Трансфер довозит их до восточных гейтов, которыми Майя за время своей жизни в молле не пользовалась, кажется, ни разу. Там Давид говорит, что нужно сесть на электричку, и больше не говорит ничего.
Этим утром они вообще почему-то мало общаются.
Открывая ему дверь пару часов назад, Майя догадывалась, что похожа на выстиранную в машине сову. А гостю хоть бы хны: улыбнулся и протянул ей подставку с двумя стаканчиками из кофейни на углу. Майя с пару секунд тормозила, потом пригласила пройти в комнату. Предложила кофе. Ай, молодца, блестящая работа мысли.
Теперь она чувствует себя так, будто только что с треском провалила первое свидание, потому что Давид пару раз окинул ее взглядом с головы до ног (спортивный костюм и кроссовки, все очень корректно), а теперь молчит как рыба. Очень глупо, ей бы сейчас о деле волноваться. Но она не волнуется. Слишком не выспалась.
Электричка тоже пустая: в этот час из молла вряд ли кто-то куда-то поедет. Ну, может, рыбаки какие-нибудь. Майя замечает парочку в дальнем конце вагона: в болотных сапогах до самых бедер и ветровках расцветки палой листвы, с рюкзаками и снастями в брезентовых чехлах. Давид смотрит в окно, погрузившись в свои мысли, и ей тоже ничего не остается, кроме как.
Теперь у Майи в два раза больше проблем, чем полминуты назад, потому что, во-первых, Степан больше не стоит рядом, а во-вторых, тарзанку ей протягивает Аня. А как бы сильно Майя ни боялась прыгать, этой рослой хомячихи с бесцветными ресницами и вечно надутыми щеками она боится еще больше.
Майя пытается напустить на себя бесшабашный вид, берет тарзанку, отступает на два шага и отталкивается – неудачно, слишком слабо. Она сразу понимает, что не долетит до твердой земли. Просучит ногами по глине и поедет назад. Степану ее не удержать.
Майя чувствует ледяную руку ужаса, сжимающую ее живот изнутри. По сути, она уже упала. Осталось просто разжать руки.
Спустя полчаса Степан доводит – доволакивает – ее до дома. Начиная с этого дня она раз и навсегда становится отщепенкой, потому что всем, кто видел ее тогда, в пруду, очевидно: она сумасшедшая. Она кричит и кричит, не переставая. Дома приходится вызывать врача: Майя впадает в ступор, у нее давление, как у амфибии. Пруд оказывается бездонно глубоким, и на дне его фосфоресцируют какие-то точки и клубятся чьи-то щупальца. Из зияющей пропасти восстают жуткие твари, вода вокруг них закручивается в воронки, она горячая и пахнет, Майя окунается с головой и тут же зажмуривается, но даже сквозь веки видит – ужас, ужас, мрак.
Именно в этот момент оксана на запястье, в кармане, в другом кармане, на груди и в ухе Майи начинает истерить на тему «внимание, вы покидаете зону покрытия, нахождение на территории, не обеспеченной страховым покрытием, категорически не рекомендовано», и Майя отключает уведомления. Сама оксана, понятное дело, останется включенной, будет следить за каждым ее шагом и передавать данные куда надо, но от этого никуда не денешься. Не оставишь же смартфон дома, а где один смарт – там и все прочие гаджеты.