Аляска
Шрифт:
Я с нетерпением ждала звонка следователя. Только он мог рассказать мне об Отари и объяснить, что нужно делать! Может быть, он позволит нам увидеться? Я рвалась обнять любимого, укрыть собой от всех бед, успокоить, накормить, приласкать... Как там у них организуются свидания? Что можно ему принести? Как узнать, в чем он нуждается? Сигареты, одежда, еда - что еще?.. Я ждала звонка.
Родители меня не трогали. Уж не знаю, что они про меня думали. Но для них все самое худшее уже произошло и последующих неприятностей не обещало. А вот над дочерью висело подозрение в пособничестве преступнику.
Следователь позвонил только через неделю после обыска. Позже я поняла, что следственно-судебная машина в деле грузинских воров работала очень медленно. Слишком много было в нем преступных эпизодов и подозреваемых, потерпевших и свидетелей, вещественных доказательств и улик. Да и следователь, судя по его тусклому голосу в телефонной трубке, не горел желанием разобраться со всем этим побыстрей. Я узнала от него, что мне нужно явиться в МУР, на Петровку, 38 для дачи показаний в качестве свидетеля.
Мне сразу стало легче.
– Все из тебя вытрясу!
– тихо сказала я владельцу тусклого голоса, когда в трубке зазвучали короткие гудки.
– Все, что мне нужно знать об Отари!
Я была слишком самоуверенна. Это стало ясно с первой минуты допроса.
Следователь оказался невзрачным типом с большой лысиной, белесыми бровями и помятым лицом. Его кислый недоброжелательный взгляд ничего хорошего мне не обещал. Так и вышло: наш разговор начался с угроз в мой адрес.
– Будете лгать, Платонова, - брезгливо сморщившись, сказал следователь, - предстанете перед судом.
– И стал объяснять, что меня в этом случае ждет, назвал какую-то статью Уголовного кодекса. Долго объяснял, как легко может изобличить меня в лжесвидетельстве.
– И за отказ от показаний тоже ответите по всей строгости закона, - пообещал он.
– В общем, в том и другом случае сядете в тюрьму.
Это произвело на меня сильное впечатление! Да что там - я просто испугалась! И окончательно убедилась в правильности следования принципу 'Я ничего не знала!'.
Вокруг этого моего утверждения и крутилась изощренная мысль следователя первые полчаса допроса.
Ничего нового от меня он не узнал.
– Драгоценности у вас откуда?
– наконец жестко спросил он.
– Золотое литье? Жемчуг? Бриллианты?
Этого вопроса я ждала. И все еще не решила, как буду на него отвечать. Дознавателю при обыске я просто ничего не сказала. Но теперь знала, что за отказ от показаний сяду в тюрьму...
– Кстати, о моих украшениях! Когда мне их вернут?
– ушла я от ответа.
– На вопрос отвечайте, Платонова!
– раздраженно прикрикнул следователь.
– Нет уж!
– делано взъерепенилась я. И продолжала строить из себя дурочку: - Это мои драгоценности, а не ваши! У меня их забрали, а не у вас! Вам, конечно, все равно, что с ними будет, а мне...
– Они будут предъявлены потерпевшим для опознания!
– хлопнул следователь по столу.
– Если драгоценности не краденые, вы получите их обратно!
– А когда?
–
Следователь довольно долго молча буравил меня взглядом. Видимо, подбирал более или менее приличные слова. Потом справился с собой и отчеканил:
– Вы получите изъятые драгоценности в порядке, установленном действующим законодательством.
– И почти закричал: - Говорите, откуда они у вас!
Я выпрямилась и вызывающе уставилась на него. Я молчала.
Следователь с грохотом открыл ящик стола и достал из него чистый лист бумаги:
– Ну, что ж! За все нужно отвечать! Сейчас вы напишете заявление об отказе от дачи показаний. Оно будет приложено к протоколу допроса. На этом сегодня закончим.
У меня дрожали руки, когда я составляла заявление и подписывала протокол. Мне казалось, что сейчас в кабинет войдут оперативники, наденут на меня наручники и отведут в тюрьму. Ведь следователь очень хорошо объяснил, за что я могу в нее попасть!
Я не знала, что имела право отказаться свидетельствовать против себя. Вопросы следователя мне нужно было расценить как побуждение именно к таким показаниям! Ведь драгоценности - моя собственность, их приобретение - мое личное дело! Хозяин лысины и белесых бровей мне этого не сказал. На что он надеялся? На то, что под угрозой тюремного заключения я расскажу, какие большие деньги были у Отари? И тем самым подкину сучьев в костер, на котором его собирались жечь?
Этот следователь ничего не понимал.
– Где сейчас Отари?
– спросила я.
– Он содержится в Бутырском следственном изоляторе.
– В Бутырке?
– Это слово неожиданно всплыло в памяти. Я не раз слышала его на Лисе, когда Крот рассказывал о своей тюремной жизни. Да и в его блатных песнях оно звучало не раз.
– В Бутырской тюрьме, - строго поправил меня следователь.
– Как мне увидеться с Отари?
– На свидания с ним имеют право только родственники. А вам, - уперся он в меня жестким взглядом, - я разрешения не дам.
Мне было ясно: упрашивать его бесполезно.
– Его долго там будут держать?
– снова попыталась я сыграть дурочку. Нужно же было узнать, сколько времени будет длиться следствие!
– До вынесения судебного приговора.
'Да, где сядешь на этого хорька, там и слезешь!
– подумалось мне.
– И я еще собиралась вытрясти из него все, что нужно? Вот наивная-то! Узнать бы хоть самое важное!'
Следователь встал, давая понять, что разговор окончен.
– А где находится Бутырская тюрьма?
– торопливо спросила я.
– Посылки туда разрешают передавать?
– Новослободская улица, 45. О порядке передачи посылок подозреваемым и обвиняемым узнаете на месте.
– А письма можно писать?
– Нет.
Классно он мне отвечал! Клещами лишнего слова не вытянешь! А вот когда пугал меня тюрьмой, с выделением речи у него проблем не было! Я лихорадочно перебирала в голове подготовленные вопросы. На этот он не ответит... На этот - тоже...
– До свидания, гражданка Платонова, - требовательно попрощался следователь. Мне ничего не оставалось, как только разочарованно вздохнуть и выйти из кабинета.