Алые перья стрел
Шрифт:
Они сошли на разъезде, где стоял один-единственный домик.
Сразу же за ним белая от пересохшего песка проселочная дорога упиралась в стену векового соснового бора.
— Это — пуща? — спросил Лешка.
— Она самая. Партизанская колыбель и — «Смерть оккупантам!».
— А где же этот… райцентр?
— За лесом, две версты.
Лешка нес Сонину полевую сумку, а она легко помахивала объемистым портфелем. В нем лежала пара Лешкиного белья, Митина тенниска и какие-то вещи женского обихода. Предполагалось пробыть в районе не меньше недели.
Откуда у Сони взялись его майки
У Сони не было ни минуты свободного времени. Она попросту отодвинула хозяйку в сторону, вытащила из-под кровати чемодан и стала отбирать белье.
— Это грабеж! — завопила Фефе. — Вы… вы какая-то партизанка.
— Именно, — спокойно ответила Соня, укладывая вещи в портфель.
— Вы такая же нахалка, как и сам пан Вершинин! — продолжала верещать Фелиция Францевна.
Соня застегнула портфель, обняла хозяйку за талию и перегнула ее через колено.
— Это тебе за нахалку! Это — за Диму Вершинина! Это — за все остальное!
Она трижды хлопнула ее портфелем ниже поясницы и ушла. Фелиция Францевна была настолько потрясена совершенным над ней насилием, что не издала ни звука. Она так и осталась сидеть на полу с открытым ртом, ошеломленно потряхивая белесыми кудряшками.
Сейчас Соня громко смеялась, вспомнив вытаращенные глаза квартирной хозяйки.
Соне весело становилось в лесу. Она входила в него, как входят в хорошо знакомый и любимый дом. Пусть в нем бывали не только радости, но и горе — он все равно любимый. Она запела их партизанскую:
Ой, березы да сосны, Партизанские сестры…— Окопы! — заорал Лешка и помчался с дороги к небольшим холмикам среди рыжих сосен.
Да, это были остатки окопов неглубокого профиля. За год они потеряли четкость и на дне их выросла крапива.
Осыпавшиеся песчаные брустверы были направлены в сторону железной дороги.
Лешка самозабвенно лазил по ячейкам для стрельбы лежа и с колена, обжигал до волдырей руки крапивой, копаясь в хвое и песке на дне окопов. Меньше чем через пять минут он был обладателем пригоршни зеленых гильз, заплесневелого махорочного кисета и ржавого автоматного затвора. Забыв о Соне, он уселся на сосновые шишки и стал сочинять…
Кисет принадлежал, конечно, молодому бойцу-сибиряку. У него кончались патроны. Чтобы сосредоточиться и стрелять наверняка, он закурил, но тут фрицевская пуля раздробила его автомат и ранила бойца. Кисет выпал, товарищи оттащили раненого в тыл…
— Здесь вел бой партизанский заслон, — сказала Соня Курцевич. — Каратели высадили из эшелона целый батальон эсэсовцев. Хотели прорваться в село на помощь окруженным полицаям. Им нельзя было дать соединиться.
— Не дали? — спросил Лешка.
— Не дали, —
Она подержала в руках полуистлевший холщовый кисет с остатками вышивки и осторожно положила его на дно окопа.
— Только никто из хлопцев живой из леса не вышел. Ну, пора идти дальше. Если ты у каждого окопа будешь останавливаться, мы и к вечеру до Димы не доберемся.
Лешка встал и пошел, но все оглядывался на дальнюю опушку леса. Ему не надо было даже закрывать глаза, чтобы представить, как от станции двигались цепи черных эсэсовцев с автоматами у животов и как они падали, сбитые меткими партизанскими пулями. Падали на дно окопов и партизаны, срезанные густыми автоматными очередями. Они знали, что не уйдут отсюда живыми. О чем они думали в эти минуты? Это, наверно, страшно — знать, что живешь последний день на земле.
Лешка помотал головой. Одно дело смотреть войну в кино, и совсем другое — шагать по тем самым местам, где недавно шло настоящее сражение и где бурая сосновая хвоя, кажется, еще пахнет порохом и кровью.
Соня вышла уже на дорогу. Догоняя ее, Лешка торопливо запихивал в нагрудный карман вельветовой куртки тряпичный кисет, который он все-таки поднял со дна окопа.
В тесном ряду деревянных домиков райцентра стояла хата чуть побольше других. Здесь находился райком комсомола. Внутри было тихо. Соня и Лешка прошли по визжащим половицам сеней кдвери с табличкой «1-й секретарь РК ЛКСМБ» и отчетливо услышали мужской храп. Соня послушала мажорные звуки и открыла дверь. На составленных вместе стульях, подтянув к животу ноги в сапогах, спал Дмитрий Вершинин. На письменном столе, уткнув кудлатую голову в подшивку «Комсомольской правды», лежал другой человек. Лешка узнал его: это был цыгановатый Иван, по фамилии Мойсенович, с которым он познакомился в обкоме комсомола в день своего приезда.
— Радушные хозяева встретили гостей хлебом-солью, — громко прокомментировала Соня свои впечатления.
— Соль есть, хлеба нет, — подняв голову с бумажной подушки, сообщил Мойсенович. — Не привезли хлеба. Зато сало есть. А мы всю ночь заседали и сейчас отсыпаемся. Имеем право, потому что вечером опять ехать на собрание.
Дмитрий уже сидел на своей постели из стульев. Он притянул к себе Лешку и похлопал его по макушке.
— Явился, борец за человеческие права! Очень хорошо. Будешь дышать здесь незамутненным сельским воздухом и пить парное молоко. В отдалении от всяких Стасиков, Михасей и прочих любителей приключений. Мать мне за тебя голову отвернет. У Ивана имеется сестрица твоего возраста, а также братец молочных лет. Будешь с ними пасти буренку и восхищаться деревенским пейзажем.
«Миленькая перспектива, — подумал Лешка. — Я так и знал, что от этой дыры добра не жди».
— Матери писал? — внушительно спросил Митя.
— Писал, — без энтузиазма ответил Лешка. — Еще в милиции.
— Г-где?! — запнулся старший брат.
— Это когда нас туда привезли, чтобы не убили, а тетя Соня потом выпустила.
— Было такое, — подтвердила Соня.
— Батюшки светы! — взялся за виски Дмитрий. — Надеюсь, ты не упомянул матери о своих похождениях?
— Н-не помню, — сказал Лешка. Он хорошо помнил, что именно упомянул. Растяпа болтливая!