Амальгама миров

Клименко Владимир

– Не может быть!

– Может. Сейчас сами убедитесь. Там, в самом дальнем углу. С виду простое стекло, ничего не отражает. А когда этот тип к нему подносит стакан, то сразу возникает отражение. Видимо, стакан и осколок попали сюда одновременно и...

В этот момент в дверях показался юноша, и Хома замолк на полуслове.

Мы вошли в квадратную комнату, уставленную зеркалами.

Отразившись во множестве волнистых поверхностей, мы представали то тощими и длинными, как Дон-Кихоты, то маленькими и толстыми, как Санчо Панса,

то изогнутыми, как удавы, а то и просто монстрами без названия.

– Ну хватит, - решил я наконец.
– Показывай, где у тебя это.

– Это, что?
– уточнил юноша.

– Там, где стакан отражается.

– Так для этого надо сначала налить, - развеселился юноша.
– Пустой стакан показывать неинтересно.

В магазин отрядили пойти Гришу. В его отсутствие мы с Овидом беспомощно топтались по комнате, пока я не набрел на осколок входного зеркала. Он стоял в углу, на обшарпанной тумбочке, небрежно прислоненный к стене, и казался обычным стеклянным ломом. Но мы с Овидом отразились в нем сразу и тут же отошли в сторону, чтобы этого не заметил хозяин.

Демонстрация фокуса нас уже не интересовала, но юноша все исполнил добросовестно. Налил, поднес к стеклу, выпил, снова налил. Вопрос встал о цене.

– Два портвейна и курево, - пошел нам навстречу подобревший юноша.

– Нам бы еще и табурет.

– Тогда еще два портвейна. Табурет хороший, новый, я его в парке нашел.

В бомжатник мы возвращались в отличном настроении. Я с удовольствием тащил Хому и не жаловался, что он тяжелый. Гриша обещал устроить праздничный ужин. Поводов для тревоги не было.

Найденный во Втором Реальном осколок был значительно крупнее тех, что хранились у меня, но все равно до целого зеркала не хватало многих фрагментов. Удастся ли в этом городе отыскать что-нибудь еще, сказать трудно.

Следующий день мы провели в праздности.

Сидя рядом с фургоном на дощатом ящике и греясь на солнце, я слышал, как в Нахаловке кто-то на полную мощность крутил магнитофон.

"Не надо печалиться, вся жизнь впереди..." - уговаривал громкий баритон.

– Вот и не буду, - пообещал я неведомо кому.
– Только бы обратно вернуться.

Хотелось домой, в привычную обстановку. Хотелось в театр, где меня давно уже наверняка хватились и, может быть, даже объявили розыск, а я сижу здесь и валяю дурака. Надо искать Люську, надо восстанавливать входное зеркало, но что для этого следует предпринять, я не знал.

Накануне Гриша притащил домой очередной номер "Истины" со статьей, разоблачающей внеземные контакты.

– Вот ведь врут!
– возмущался он, шурша газетными листами.
– А может, вам прямиком так и пойти к правительству или к ученым. Пусть сами убедятся, что вы не выдумка, - но тут же сам себя и опровергал.
– Попробуй к ним только сунься, живо в психушке окажетесь.

В психушку нам не хотелось, поэтому, плотно пообедав, мы приступили

к обсуждению планов на будущее.

Гришу очень волновала дата отлета, нас - возможность найти во Втором Реальном хотя бы еще один осколок, а если повезет, то и зеркало целиком. Кто знает, вдруг осколки не разлетелись мелкими брызгами по мирам Хезитат, а очутились, почти все, в одном месте. Пока счастливые случайности сопутствовали нам, но ведь везение может и кончиться.

– Где вы спрятали вашу летающую тарелку?
– беспокоился Гриша.
– Ее не найдут?

– Не найдут, - успокаивал его Овид.

– А робот ваш не опасный?
– к Хоме с самого начала Гриша отнесся недоверчиво. Его беспокоил непонятный механизм, и он старался обходить табурет стороной, что сделать в тесном фургоне было трудновато.

Хома, понимая ситуация, прикинулся на время бессловесной деревяшкой и скромно стоял в углу, хотя я-то видел, каких усилий ему это стоило.

В один момент у меня возникло желание прекратить розыгрыш и сказать наконец Грише правду, но я боялся, что разочарование будет слишком велико, а, что ни говори, от Гриши в этом мире зависело очень многое.

Солнце, не заслоняемое высокими домами, медленно опускалось на западе, где издалека угадывалась река. В пыльной траве у обочины грунтовой дороги стрекотали кузнечики. Вечер выдался тихий и несуетливый. В Нахаловке продолжал орать магнитофон, видимо, там гулянка продолжалась вовсю, потому что к музыке примешались и нестройные голоса, пытающиеся подпевать.

Обитатели бомжатника по одиночке и маленькими группками возвращались из города, таща, кто мешок, набитый бутылками, кто авоськи с продуктами. Скоро в хибарках зажглось электричество, которое аборигены воровали, подключаясь напрямую к проводам. Жители Нахаловки были не против.

Я вернулся в фургон и еще раз перебрал осколки зеркала.

Сейчас для меня не было более ценных предметов. Я так боялся их потерять, что, даже ложась спать, клал замшевый сверток рядом с кроватью. Наверное, эта приобретенная в последнее время привычка и не дала им пропасть в ту ночь.

Проснулся я часа в три.

Еще не рассвело, луна зашла за горизонт, и в чернильной темноте невозможно было рассмотреть даже собственной руки.

Кузнечики за стеной фургона звенели так, что заглушали иногда Гришино похрапывание.

Удобнее переложив подушку, я перевернулся на другой бок и вдруг увидел, как луч фонарика метнулся по потолку, проникнув через маленькое окно. Потом послышались осторожные шаги и сиплый шепот:

– Двое вон в тот проулок. Буценко к оврагу. Остальным оставаться пока на месте.

Сон сдуло, как будто меня окатили холодной водой. Я вскочил на нары и выглянул в окно.

На улице копошились неясные тени.

Сколько человек толпилось снаружи, было не разглядеть. Ясно одно, что много. В короткой вспышке света блеснул золотистый кантик погон.