Амальгама миров
Шрифт:
– Не может быть!
– Может. Сейчас сами убедитесь. Там, в самом дальнем углу. С виду простое стекло, ничего не отражает. А когда этот тип к нему подносит стакан, то сразу возникает отражение. Видимо, стакан и осколок попали сюда одновременно и...
В этот момент в дверях показался юноша, и Хома замолк на полуслове.
Мы вошли в квадратную комнату, уставленную зеркалами.
Отразившись во множестве волнистых поверхностей, мы представали то тощими и длинными, как Дон-Кихоты, то маленькими и толстыми, как Санчо Панса,
– Ну хватит, - решил я наконец.
– Показывай, где у тебя это.
– Это, что?
– уточнил юноша.
– Там, где стакан отражается.
– Так для этого надо сначала налить, - развеселился юноша.
– Пустой стакан показывать неинтересно.
В магазин отрядили пойти Гришу. В его отсутствие мы с Овидом беспомощно топтались по комнате, пока я не набрел на осколок входного зеркала. Он стоял в углу, на обшарпанной тумбочке, небрежно прислоненный к стене, и казался обычным стеклянным ломом. Но мы с Овидом отразились в нем сразу и тут же отошли в сторону, чтобы этого не заметил хозяин.
Демонстрация фокуса нас уже не интересовала, но юноша все исполнил добросовестно. Налил, поднес к стеклу, выпил, снова налил. Вопрос встал о цене.
– Два портвейна и курево, - пошел нам навстречу подобревший юноша.
– Нам бы еще и табурет.
– Тогда еще два портвейна. Табурет хороший, новый, я его в парке нашел.
В бомжатник мы возвращались в отличном настроении. Я с удовольствием тащил Хому и не жаловался, что он тяжелый. Гриша обещал устроить праздничный ужин. Поводов для тревоги не было.
Найденный во Втором Реальном осколок был значительно крупнее тех, что хранились у меня, но все равно до целого зеркала не хватало многих фрагментов. Удастся ли в этом городе отыскать что-нибудь еще, сказать трудно.
Следующий день мы провели в праздности.
Сидя рядом с фургоном на дощатом ящике и греясь на солнце, я слышал, как в Нахаловке кто-то на полную мощность крутил магнитофон.
"Не надо печалиться, вся жизнь впереди..." - уговаривал громкий баритон.
– Вот и не буду, - пообещал я неведомо кому.
– Только бы обратно вернуться.
Хотелось домой, в привычную обстановку. Хотелось в театр, где меня давно уже наверняка хватились и, может быть, даже объявили розыск, а я сижу здесь и валяю дурака. Надо искать Люську, надо восстанавливать входное зеркало, но что для этого следует предпринять, я не знал.
Накануне Гриша притащил домой очередной номер "Истины" со статьей, разоблачающей внеземные контакты.
– Вот ведь врут!
– возмущался он, шурша газетными листами.
– А может, вам прямиком так и пойти к правительству или к ученым. Пусть сами убедятся, что вы не выдумка, - но тут же сам себя и опровергал.
– Попробуй к ним только сунься, живо в психушке окажетесь.
В психушку нам не хотелось, поэтому, плотно пообедав, мы приступили
Гришу очень волновала дата отлета, нас - возможность найти во Втором Реальном хотя бы еще один осколок, а если повезет, то и зеркало целиком. Кто знает, вдруг осколки не разлетелись мелкими брызгами по мирам Хезитат, а очутились, почти все, в одном месте. Пока счастливые случайности сопутствовали нам, но ведь везение может и кончиться.
– Где вы спрятали вашу летающую тарелку?
– беспокоился Гриша.
– Ее не найдут?
– Не найдут, - успокаивал его Овид.
– А робот ваш не опасный?
– к Хоме с самого начала Гриша отнесся недоверчиво. Его беспокоил непонятный механизм, и он старался обходить табурет стороной, что сделать в тесном фургоне было трудновато.
Хома, понимая ситуация, прикинулся на время бессловесной деревяшкой и скромно стоял в углу, хотя я-то видел, каких усилий ему это стоило.
В один момент у меня возникло желание прекратить розыгрыш и сказать наконец Грише правду, но я боялся, что разочарование будет слишком велико, а, что ни говори, от Гриши в этом мире зависело очень многое.
Солнце, не заслоняемое высокими домами, медленно опускалось на западе, где издалека угадывалась река. В пыльной траве у обочины грунтовой дороги стрекотали кузнечики. Вечер выдался тихий и несуетливый. В Нахаловке продолжал орать магнитофон, видимо, там гулянка продолжалась вовсю, потому что к музыке примешались и нестройные голоса, пытающиеся подпевать.
Обитатели бомжатника по одиночке и маленькими группками возвращались из города, таща, кто мешок, набитый бутылками, кто авоськи с продуктами. Скоро в хибарках зажглось электричество, которое аборигены воровали, подключаясь напрямую к проводам. Жители Нахаловки были не против.
Я вернулся в фургон и еще раз перебрал осколки зеркала.
Сейчас для меня не было более ценных предметов. Я так боялся их потерять, что, даже ложась спать, клал замшевый сверток рядом с кроватью. Наверное, эта приобретенная в последнее время привычка и не дала им пропасть в ту ночь.
Проснулся я часа в три.
Еще не рассвело, луна зашла за горизонт, и в чернильной темноте невозможно было рассмотреть даже собственной руки.
Кузнечики за стеной фургона звенели так, что заглушали иногда Гришино похрапывание.
Удобнее переложив подушку, я перевернулся на другой бок и вдруг увидел, как луч фонарика метнулся по потолку, проникнув через маленькое окно. Потом послышались осторожные шаги и сиплый шепот:
– Двое вон в тот проулок. Буценко к оврагу. Остальным оставаться пока на месте.
Сон сдуло, как будто меня окатили холодной водой. Я вскочил на нары и выглянул в окно.
На улице копошились неясные тени.
Сколько человек толпилось снаружи, было не разглядеть. Ясно одно, что много. В короткой вспышке света блеснул золотистый кантик погон.