Амиго
Шрифт:
ЖАННА. Вот так папочка сказал, говорю.
СОФЬЯ КАРЛОВНА. Не ври. Ты да твой сынок — завиралки. Он вообще ничего не говорил, как помирал. Как язык проглотил от страху, что лапти склеивает. Молчки отъехал. И он был не хохол. Мы дворяне. (Закурила).
ЖАННА. Я — солдат, мамуля — ефрейтор. А хохлы дворяны не были? Были! (Стучит гипсом по столу.) Были мы дворяны, мамуль! Ой, какие мы были дворяны, мамуль, ой-ой, а теперь вот что — ой-ой-ой! Мама мия, вот какие
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ. Это всё — «тумбулянеже». Дворяны в коммуналках не живут. Пошли, возьмём на грудку.
ЖАННА. Вот как раз дворяны, Григорий Иваныч, в коммуналках и живут. Мы дворяны, да. Были, да. А теперь мы с мамулей корону-то с головы сняли, давно. Мы теперь только и ждём выборов, потому что знаем, что мы — агитаторы, расклейщицы, пикетчицы. Заработок, спасибо, кусок хлеба. А то ведь — что на жопе, то и в гардеропе. Нет прихода, мама мия, один расход, прости, Господи, чёрт побери, паразитство проклятое, ой-ой.
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ. По приходу и расход.
ЖАННА. Ну. А то мамуле ещё карандашом цветным напишу на листочке: «Афоризмы и рубаи на все случаи жизни». И стоим, как дураки, у книжного, продаём афоризмы мамулины. Ну, раз поэт, должна же быть востребованность у публики. Талант не зароешь, так? Так. Ну вот. То есть, на подножном корму питаемся. Берут афоризмы и рубаи иногда. Куда вот они народу — не знаю. Но покупают хорошо.
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ. Возьмём на грудку или не возьмём?
ЖАННА. Ага, помянем Ниночку, семнадцать лет как раз завтра и как раз переезд, надо же, а? Вся жизнь пошла наперекосяк как раз. Ой-ой. От ударило по голове как, а? Тут дураком станешь. Прощайте, Григорий Иванович, уезжаем. А потом, мамуль, слатенькая ты моя, у нас разве коммуналка? Нет. У меня комната, и у тебя. А Костик хочет — спит в коридоре. Но мог бы и в своём этом экзотическом саду, тут. Такую квартиру отдаём за так! Ой-ой. Вот руку сломала. Как вертолёт она у меня. Ни вздохнуть, ни пёрнуть. А завтра переезжать. Надо идти на помойку к магазину, набрать коробок и складывать всё, а я не могу. (Дальше говорит каждое слово отдельно, стуча гипсом по столу так, что кошки поднимают головы). Григорь! Иван! Ыч! Что! Нам! Дел! Ать?! (Пауза). Не знаю, что делать. Давление ещё давит так страшно. Вероятно, парниковый эффект, отсутствие озоновой прослойки. Костя проснётся, так он, что ли, будет паковаться?
СОФЬЯ КАРЛОВНА. Он будет, ага.
ЖАННА. Ну, а кто тогда, мамуль?! Ты — талант, тебе — нельзя. Я больная, на вертолёте вон. Григорий Иванович, поможете? Сходим на помойку, возьмём коробочек штучек несколько, ага? И загрузимся. Мы очень слабые с мамулей. Вот выпьем для храбрости и начнём, ага? Тут ведь только ворохни добро, столько подымется. Не знаю, с какого бока торкнуться, заезжать, подобраться. Да ещё на троих всё добро делить надо. Как?! На троих — не делится.
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ. Как раз на троих и делится. (Поднял стакан). Это всё — «тумбулянеже».
СОФЬЯ КАРЛОВНА. Если подлый лекарство нальет тебе — вылей. Если мудрый подаст тебе яду — прими. На заметку вам всем это.
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ (смеётся). Проверим, вот я всем яду курарэ налил!
ЖАННА (смотрит то на мать, то на Григория Ивановича). Мамуля умная. А память исключительная какая! Вот я взрослая уже, ага? А вот я мамулю люблю и прям боготворю её от отличие от некоторых многих людей, не будем конкретно показывать пальцем. Ой-ой. Мамуля как Хайяма любит. И сама пишет рубаи. Поэт наша мама. Поэт прямо. Мамуле давно надо компьютер или машинку печатную на худой конец, а мы всё вот так, от руки листочки. Я всё собираю. Мамуля напишет, кинет где, а я соберу. Мамуль, почитай нам ещё, а? Новенькое, может, есть у тебя? Прощание с родиной, с квартирой? Ну, что-нибудь просветвлённое, чистое, с грустинкой? Не сочинила ещё такое рубаи? Григорий Иванович, мама не читала вам свои рубаи?
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ (смеётся). Да читала сто раз, как нет-то. Гы-гы-гы. Читай, Соня, на прощание. Делать-то всё равно особливо не фиг.
ЖАННА. Да то-то и беда, что есть фиг, что паковаться надо, а мы поэзией увлеклись. Ой-ой. У нас ведь часто бывают разные люди, слушают мамулину поэзию. Она известна в определённых кругах. Но её зажимают, не дают ходу. Сегодня таланту практически пробиться невозможно. У неё недавно, лет пять как, озарение наступило.
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ. Ага. Под старую задницу стишки сочинять стала. Шишли-мышли, сопли вышли. Сонечка наша. Гы-гы-гы.
ЖАННА (помолчала). Прорезался талант и всё! Если он есть, его ведь не закопаешь. Мамуля вообще недалекий человек. В искусстве. Мамуль, читай своё? Выпей и прочитай.
СОФЬЯ КАРЛОВНА. Настроение надо. Так не пойдет. Только Хайяма могу.
ЖАННА. Ну давай его. Я так люблю с детства Хайяма в мамулином исполнении. Она его часто читала. Как выпьет и читает. Какой талант актёрский зарыли, гады! Читай, мамуль. А потом паковаться.
СОФЬЯ КАРЛОВНА. Потом. Таблетки приму вот. Сердце болит, сил нет.
ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ (смеётся). Все болезни от нервов, одна только — от удовольствия.
ЖАННА. Какая? (Тихо). Ну не пила бы, а, мамуль?
СОФЬЯ КАРЛОВНА. Ну да. Ещё скажи, умница. А зачем жить?
ЖАННА (вздохнула). Ну, вообще-то, правильно, мамуль. Философично. Я тебя понимаю. Твою грустную тоску, так сказать. Выпьешь — и рай на земле, как говорил товарищ Хайям. Паковаться надо! Мама, не бросай меня. Ой, не бросай меня, мама. Да.