Аморе Аморетти
Шрифт:
Мы подходим к дому Джанфранко, и меня вдруг охватывает страх. Он не ждал приезда Тониньо, как он отреагирует? Четыре часа дня — что, если он спит перед тихо включенным телевизором? Но вот мы заходим в прохладное здание, и Джанфранко стоит у двери в халате и приглашает Тониньо войти с возгласом радостного удивления. Чинция неуверенно топчется на пороге. Захожу в квартиру с чувством легкого смущения и вижу Надю, которая выглядывает из спальни Джанфранко с сигаретами и зажигалкой в руке, вид у нее робкий и пристыженный. Укрывшись в своей комнате, слышу, как Джанфранко знакомит ее с сыном, а потом, когда настает время уходить, вижу, что они сидят втроем на диване и смотрят телевизор, включенный на полную громкость.
Мои дни в Тоскане подходят к концу. У меня такое впечатление, что мы с Джанфранко так толком и не повидались, так толком и не поговорили. Баснословно дорогая бутылка кьянти, которую он показал мне в день приезда, так и стоит на полке на кухне рядом с белым вином, привезенным мной из Австралии, а обещание напиться вместе так и осталось обещанием. Мы только и успели, что вместе съездить в «Метро» и поговорить о моем бизнесе по организации итальянских ужинов, который мог бы спасти меня от безденежья по возвращении в Австралию. Но мы не стояли рядом в громадной кухне его ресторана, где он бы готовил и объяснял, а я училась.
Бывают моменты, напоминающие мне о том, какой же он удивительный человек. Вот я восторгаюсь тем, как красиво все в Италии, — и вижу, что он улыбается. «Это тщеславие, — объясняет он. — Итальянцы так тщеславны, что стремятся все сделать идеальным, так что красота — следствие самолюбования».
За ужинами в «Нелло» мне больше удается поговорить с Паоло и Сильваной, чем с Джанфранко. Я понимаю, что он занят, что у него много забот, но вижу также, что у него не хватает времени на меня из-за Нади. По утрам он нетерпеливо стоит в коридоре, поджидая, когда она появится из ванной, которую уже успела заставить невозможным количеством косметики и кремов. Я думаю о том, какая она смелая, вспоминая свою неуверенность, вспоминая, как пыталась как можно меньше вмешиваться в жизнь Джанфранко и вести себя безукоризненно, тихо и примерно. А ее крошечные трусики уже болтаются на веревке на балконе, и туфли стоят рядом с ботинками Джанфранко. Однажды я замечаю, что в ванной убрали, отчистили ее и продезинфицировали, — и узнаю женскую работу.
Мы с Сильваной гадаем, скоро ли он от нее устанет. Нередко, когда мы сидим за столом, меня поражает Надин вид: угрюмая, крестьянская надутость. Будь у нее на голове платок, меня бы это не удивило. Но почему-то мне кажется, что их союз удержится, хотя Джанфранко по-прежнему часто бывает не в духе, но мы все к этому уже привыкли.
В тот вечер, когда Джорджо привозит меня домой после ужина в «Артиминьо», отпираю дверь своим ключом и сталкиваюсь лицом к лицу с Надей. Она плачет.
— Что с тобой? — тихо спрашиваю я.
— Он со мной не разговаривает! — шепчет она, и я тут же забываю о своей предвзятости.
Мне хочется сказать ей: бросай его, он никогда не сделает тебя счастливой; он так со всеми поступает, подвергая их невыносимому остракизму, пока не привязываешься к нему еще сильней. Но я лишь сочувственно улыбаюсь и советую не волноваться — такой уж он переменчивый человек, и скоро эта полоса кончится. Увы, я не могла бы спасти ее, даже если бы хотела.
Игнацио ждет меня у входа в бар Беппе и, увидев, идет навстречу, стуча каблуками по мощеной площади. На нем костюм из ткани с добавлением шелка, брюки с широкими штанинами. Он красив, хоть и невысок, и я сама ощущаю себя красавицей в узких расклешенных брюках и новеньком розовом жакете с цветочным рисунком. В мой последний вечер в Тоскане мы идем ужинать в «Ла Тенда Росса». С Игнацио мне удалось побыть чуть больше, чем с Джанфранко,
Снаружи ресторан разочаровывает: у него низкая крыша, как у мотеля. Заходим в тихий зал, где стоят пальмы и большие вазы с цветами. Из тени выплывает официант-кореец и проводит нас к столику в обеденном зале; на каждом из безупречно накрытых столов стоит скульптура. Кроме нас, в зале еще всего две пары, но я замечаю и табурет с тканевой обивкой между нашими стульями, и изысканные кольца для салфеток, и серебряные подтарельники. Официант приносит большие меню в твердой обложке (в моем, разумеется, нет цен) и возвращается, чтобы наполнить наши бокалы искрящимся просекко.
Вежливая сноска в меню предупреждает дорогого клиента о том, что возможна задержка в обслуживании, которая может показаться долгой, но объясняется лишь тем, что каждое блюдо готовится индивидуально.
Заказываю крем-суп из спаржи с морскими гребешками, а Игнацио — паштет из утки. Приносят шесть золотистых моллюсков в ярко-зеленой спаржевой лужице; легкий копченый привкус хорошо сочетается с деликатным вкусом спаржи. Жирный сливочный паштет сопровождается пирамидкой ягодного желе и крошечным стаканчиком сотерна. По залу разносятся звуки классической фортепьянной музыки, а трое официантов бесшумно порхают от столика к столику, обслуживая шестерых гостей.
Мы с Игнацио полушепотом разговариваем о Флоренции, затем принимаемся обсуждать его дочь. Я вспоминаю свой аборт и вызываю его на откровенный разговор, спрашивая, была ли любовью всей его жизни, но он ведет себя сдержанно, он чопорен, окружающая обстановка явно на него влияет. Мне хочется кричать, хочется напиться и щелкнуть пальцами у него перед носом, но я веду себя безупречно. Ведь это он меня пригласил.
Приносят моего голубя в липком соусе из портвейна. Божественно нежное мясо само отделяется от костей на подушке из воздушной поленты. Игнацио заказал медальоны из баранины; они приправлены каштановым медом. За столиком со свечами мы потягиваем мягкое красное перкарло [25] . Делаю пометки в блокноте: претенциозный, чересчур чопорный ресторан. Я прихожу к выводу, что, несмотря на роскошное содержимое наших тарелок, современная оригинальная кухня удается итальянским рестораторам гораздо хуже, чем традиционная крестьянская еда. Здешним блюдам не хватает домашнего вкуса, который я так люблю. Когда Игнацио возвращается из туалета, мы делим пополам нежное суфле из сыра бри с завитком меда и карамелизованным яблоком, с хрустящими засахаренными грецкими орехами. Я соглашаюсь, что не мешало бы еще выпить, Игнацио оплачивает громадный счет (скромно у входа, пока я допиваю десертное вино), мы садимся в машину и начинаем искать бар, который еще открыт.
25
Тосканское красное вино.
Работает только бар на пьяцца Беккария; мы садимся с «маргаритами» за липкий столик в тусклом зале, и наконец начинается разговор по душам. Мы вспоминаем нашу совместную жизнь, наши отношения, и я вижу слезы в глазах Игнацио. Он говорит мне самые прекрасные слова, которые я и не надеялась от него услышать, и тот период в нашей жизни, когда мы были вместе, благодаря этим словам вдруг становится драгоценным и священным. В машине на светофоре он вдруг поворачивается ко мне и прижимается к моим губам своими идеальными губами купидона, потом шепчет мне на ухо, как ему жаль, что мы не остались вместе, как жаль, что все это так быстро кончилось. И наконец я чувствую себя спокойно — история завершилась, пусть через восемнадцать лет, но завершилась.