Ампула Грина
Шрифт:
Выступал Регент. Говорил, что он возмущен, полон самых решительным намерений расследовать коварные планы, обвинял иностранных империалистов и внутренних врагов. Выступали противники Регента и заявляли, что он сам виноват и что у него "физиономия в желтом пуху". Опять выступал Регент и говорил о происках "так называемых республиканцев" и о том, что спасение страны в том, чтобы все люди проявили солидарность и на всеобщем референдуме поскорее выбрали нового императора. А за всеми его словами так и прыгала одна-единственная фраза: "Я ни при чем, я ни при чем…"
Тетя
– Евгений спит, Любаша учится, отец на работе, я пошла на рынок. Оставшийся народ пусть выделит добровольцев, которые вымоют кастрюли и тарелки. Хватит заниматься политикой…
Мы бросили жребий на пальцах: кому мыть? Выпало Свете и Маю. Май сказал, что Света могла бы справиться одна, там работы – раз чихнуть. А он позавчера в одиночку чистил большущий медный таз для варенья.
Света сказала, что, если Май будет спорить и плохо себя вести, мы выберем его на всеобщем референдуме обратно в императоры. Май сказал, что тогда он велит всех нас принудительно назначить пожизненными судомойками. Кроме Евгения, потому что он неисправимый лодырь… Так мы слегка позубоскалили, а потом вдруг Света вдруг посмотрела внимательней:
– Май, ты чего?
– А чего? – сказал он.
– Ты… как-то загрустил.
– Нисколько…
– Я же вижу. Обиделся на «императора»? Ну прости, я больше никогда…
– Да при чем тут это… – скомканно проговорил и правда погрустневший Май. – Я… просто подумал…
– Про что? – шепотом спросили вместе Толя-Поля.
Май обвел нас глазами. Улыбнулся слабо и виновато. Мотнул головой, откидывая отросшие волосы.
– Да так… все про то же… Вот сейчас целые миллиарды людей сидят у телевизоров и ждут: наверно, что-то изменится, наверно, будет лучше… А ведь ничего не изменится, кого ни выбирай, кого ни назначай. Все так и будет, пока… – И он замолчал.
– Что "пока"? – спросил я, чтобы Май не молчал. Тревожно мне было от его молчания.
– Ну… пока все люди на Земле не станут относиться друг к другу… как люди… – выговорил он, будто делая усилие. Наверно, он хотел сказать "будут любить друг друга", но постеснялся.
– И для этого нужен Шар… – не то спросила, не то просто сказала Света.
Май шевельнул плечом и почти неслышно выговорил:
– Мне кажется, да…
Видимо, все мы разом представили висящий над землей хрустальный шар необъятных размеров. Храм-планету, в который человеческие души входят, как лучи, и делаются светлыми, очищаются от всякой хмари и мути…
Но как сделать такую громаду?.. Ну ладно, допустим, это получится. Но разве можно найти силу, которая держала бы эту великую тяжесть над поверхностью Земли, в невесомости?
…Оказалось, что можно и это. Верхом на Росике въехали прямо в большую комнату Лыш и Грета. Встрепанные, взволнованные. Соскочили. Лыш прижимал к груди картонную коробку. Росик, стуча «копытцами», ускакал в угол и притих там, как обыкновенный стул. А Лыш выдохнул:
– Получилось… Сейчас покажу…
Не говоря больше ни слова, он пошел в нашу с Маем комнату. Мы – ничего не понимая – за ним. Лыш отдал коробку Грете, покрутил головой:
– Где
Хрустальный шар Мая был на подоконнике. Держался на большом подсвечнике, как на подставке. Сверкал и переливался. Лыш решительно перенес его на край стола. Отодвинул монитор и клавиатуру, чтобы освободить побольше места. Ухватил с полки десяток разных книг, тоже положил на стол – высокой стопкой. На этой стопке он и утвердил подсвечник с шаром. Шар засиял еще радостнее. Мы смотрели и ни о чем не спрашивали. Ясно было, что Лыш творит что-то необыкновенное. Он часто дышал. Грета загадочно молчала.
Лыш повернулся к сестре, сдернул с картонной коробки крышку, достал… какие-то блестящие вещицы, поставил рядом с книжной стопкой. Это были самодельные песочные часы! Два аптечных флакончика, соединенные стеклянной трубкой и укрепленные на проволочной подставке. Из верхнего флакончика в нижний бежала сыпучая красноватая струйка.
Света почему-то тихо ойкнула.
Лыш достал еще одни такие же часы. И еще, еще… Он расставил их вокруг книжной пачки с подсвечником и шаром как по углам квадрата. Постоял, подумал, поправил. Затем осторожно вытянул из стопки самую толстую книгу – "Двадцать лет спустя". Стопка стала ниже. Подсвечник слегка опустился… Мы не сразу увидели, что случилось. А когда увидели, не сразу поверили глазам… Да, подсвечник опустился, но шар остался на прежней высоте! Он висел в воздухе, не касаясь верхнего края медного стакана.
– Мама… – шепотом сказала Света.
Лыш убрал подсвечник с книг на угол стола. Потом убрал и книги. Шар продолжал висеть в воздухе, пересыпая в себе солнечные искры и огоньки, отражая разгоревшийся за окном день.
– Не может быть… – шепнула Света.
– Я так же сказала, когда он мне это показал рано утром, – с гордостью за брата отозвалась Грета.
– Лыш, как это? – тихонько спросил Май.
Без всякого хвастовства, будто разъясняя устройство простенькой игрушки, Лыш сказал:
– Это просто. Как опыт с теннисным шариком. Ну, знаете, когда из пылесосного шланга пускают вверх воздух, и шарик в этой струе вертится, держится и не падает. Потому что его обтекает воздушный поток. А этот шар обтекает поток времени. И время убирает тяжесть…
Мы молчали, удивляясь, как это в самом деле просто. И не веря. И не понимая…
– Почему же до этого никто не додумался раньше? – жалобно спросил наконец Май.
– Ну… – сказал Лыш слегка смущенно. – Здесь ведь нужен расчет. И главное, чтобы песок был тотсамый …
– Какой? – вместе спросили Толя-Поля.
– Который оттуда, где пирамиды и башни… – ответил Лыш непонятно. И вдруг заторопился: – Там его не меряно! Можно сделать сколько угодно громадных часов! Это будут генераторы! Май! Тогда твой Большой Шар ничего не стоит поднять хоть на какую высоту… Надо только придумать устройства… чтобы вовремя переворачивали часы…
Он вдруг замолчал, будто очень устал. Вытер вспотевший лоб. Оглянулся, куда бы сесть, присел на край моей кровати.
Я сказал: