Амстердам
Шрифт:
«Какой холод, надо уходить», – услышал Клайв чей-то возглас, но пока что никто не мог преодолеть центростремительную силу светского события. Вернона он потерял – того утащил владелец телеканала.
Наконец Клайв ухватился за руку Джорджа, неплохо изобразив искренность.
– Чудесная служба.
– Очень приятно, что вы пришли.
Ее смерть облагородила Джорджа. Спокойная важность была не в его манере, как правило, просительной и хмурой; хотел нравиться, но неспособен был принять дружелюбие как должное. Бремя чрезмерно богатых – Извините, пожалуйста, – добавил он, – это сестры Финч, Вера и Мини, приятельницы Молли с бостонских времен.
Они обменялись рукопожатиями.
– Вы композитор? – спросили Вера и Мини.
– Да.
– Это большая честь, мистер Линли. Моя одиннадцатилетняя внучка разучила вашу сонатину для экзамена и просто влюбилась в нее.
– Рад слышать.
Мысль о том, что его музыку играют дети, слегка угнетала.
– А это, – сказал Джордж, – тоже из Штатов – Харт Пулман.
– Харт Пулман. Наконец-то. Помните, я положил ваши стихи «Ярость» на музыку для джаз-оркестра?
Пулман был поэт-битник, последний оставшийся в живых из поколения Керуака. Высохшая ящерка с трудом повернула голову, чтобы взглянуть на Клайва.
– Я теперь ничего не помню, то есть ни хера, – произнес он тонким, жизнерадостным голосом.
– Но Молли-то вы помните, – сказал Клайв.
– Кого? – Секунды две Пулман сохранял серьезный вид, потом закудахтал и тонкими белыми пальцами схватил Клайва за руку. – Ну как же, – сказал он своим мульти-пликационным голосом. – Мы с Молли сдружились в шестьдесят пятом, в Ист-Виллидже. [7]
Стараясь не выдать своей обеспокоенности, Клайв произвел в уме вычитание. В июне 65-го ей исполнилось шестнадцать. Почему она ни разу об этом не упомянула? Он нейтрально осведомился:
7
Ист – Виллидж – район южного Манхэттена, в 1960-х годах был одним из центров городской контркультуры
– Наверно, она приезжала на лето.
– Угу. Пришла на мою крещенскую вечеринку. Какая девочка, а, Джордж?
Значит, растление. Затри года до него. Ни разу не сказала ему про Харта Пулмана. А на премьере «Ярости» она была? В ресторан не пришла потом? Не помнит. То есть ни хера.
Джордж отвернулся и разговаривал с американскими сестрами. Решив, что терять нечего, Клайв приложил ладонь ко рту и наклонился к уху Пулмана.
– Никогда ты с ней не спал, лживая рептилия. Она бы не опустилась до такого.
Он не имел намерения сразу удалиться, потому что хотел услышать ответ Пулмана, но тут слева и справа надвинулись две шумные группы: одна – засвидетельствовать почтение Джорджу, другая – почтить поэта, и в образовавшемся круговороте Клайв был оттеснен в сторону и ушел. Харт Пулман и несовершеннолетняя Молли. С отвращением он протолкался сквозь толпу и, очутившись на свободном пятачке, благополучно никем не востребованный, остановился, чтобы оглядеть друзей и знакомых, занятых разговорами. Кажется, он единственный ощущал потерю. Может быть, если бы он женился на ней, то был бы хуже Джорджа и даже этого собрания не вынес бы. И ее беспомощности. Наклонить коричневый пластмассовый флакончик, и тридцать снотворных таблеток на ладонь. Ступка, немного виски. Три столовые ложки желтоватой кашицы. Она смотрела на него, глотая, как будто понимала. Левой рукой он поддерживал ей подбородок, чтобы не вылилось. И обнимал ее, пока она спала, а потом – всю ночь.
Он один ощущал потерю. Он окинул взглядом собравшихся: многие – его возраста,
Он услышал веселый возглас женщины: «Я ни рук ни ног не чувствую, я ухожу!» Обернувшись, увидел молодого человека, уже протянувшего руку к его плечу. Лет двадцати пяти, то ли лысый, то ли бритый, в сером костюме, без пальто.
– Мистер Линли. Извините, что помешал вашим мыслям, – сказал молодой человек, убрав руку.
Клайв решил, что он музыкант или любитель автографов, и стянул лицо в маску терпения.
– Ничего страшного.
– Не найдется ли у вас времени подойти и поговорить с министром иностранных дел? Он очень хочет вас видеть.
Клайв поджал губы. Он не хотел знакомиться с Джулианом Гармони, но и не хотел быть демонстративно невежливым. Никуда не денешься.
– Показывайте дорогу, – сказал он, и его повели мимо сбившихся в кучки приятелей: некоторые пытались угадать, куда он идет, и заманить в свою компанию.
– Эй, Линли. Никаких переговоров с врагом! Действительно, враг. Чем он ее привлек? Внешность странная: большая голова, шапка черных волнистых волос, притом собственных, жуткая бледность, тонкие невыразительные губы. Он сделал себе состояние на политическом рынке с весьма заурядным товаром карательных идей и ксенофобии. У Вернона объяснение было простое: высокопоставленный мерзавец, и бойкий в койке. Но таких она могла найти сколько угодно. Должен быть какой-то скрытый талант, который помог ему взобраться туда, куда он взобрался, а теперь еще и нацелиться на кресло премьера.
Помощник подвел Клайва к подкове, выстроившейся перед Гармони, который, видимо, произносил речь или рассказывал какую-то историю. Он прервался, чтобы сунуть руку Клайву и с чувством, словно они были вдвоем, промолвить:
– Много лет мечтал с вами познакомиться.
– Здравствуйте.
Гармони говорил для публики, среди которой были двое молодых людей с приятными, откровенно нечестными лицами газетных хроникеров. Министр был на сцене, а Клайв служил бутафорией.
– Моя жена знает кое-какие из ваших фортепьянных пьес на память.
Опять. Клайв озадачился. И впрямь он такой ручной, одомашненный гений, как утверждают некоторые критики помоложе, – Горецкий [8] для мыслящих?
– Прекрасная, должно быть, пианистка.
Он давно не сталкивался с политиком вплотную и забыл это движение глаз, неустанный поиск слушателей, или дезертиров, или же фигуры более высокого ранга поблизости, или иного какого-то шанса, чтобы, не дай Бог, не упустить.
Гармони озирался, контролируя аудиторию.
8
Хенрик Горецкий (р. 1933) – польский композитор.