Анафем

Стивенсон Нил Таун

Ничего подобного. Арсибальт совершенно ясно увидел нашу ситуацию — яснее, чем я, — и не впал в отчаяние. Он был скорее озадачен.

— Когда нас призвали, — заметил я, — ты сказал, что есть версия, будто нас ведут в газовую камеру.

— Помню, — ответил он. — Но я представлял что-нибудь куда более простое… быстрое… экономичное.

Такую шутку мой смех бы только испортил. Я пожалел, что Джезри и Лио её не слышали. Впрочем, довольно скоро разговор заглох. Арсибальт отсоединился от меня и начал переходить от одного члена ячейки к другому, как в трапезной от стола к

столу.

Он был подключён к Джезри, когда тот привёл в действие фал. Для этого всего-навсего надо было пустить по шнуру ток. Разумеется, чтобы получилась электрическая цепь, электроны должны как-то возвращаться назад в реактор. Обычно для этой цели служит второй проводок, как в ламповом шнуре. Однако здесь он бы сводил на нет всё действие первого. По счастью, мы находились в ионосфере: самом верхнем слое атмосферы, постоянно ионизируемом солнечной радиацией и потому электропроводном. Таким образом, второй проводок мы получили бесплатно. Ток по фалу шёл только в одну сторону и, взаимодействуя с магнитным полем Арба, давал тягу. Не большую — не как ракетный двигатель. Но в отличие от ракетного двигателя мы могли его держать включённым сутками и, таким образом, выйти на желаемую орбиту — ту самую, на которой находился «Дабан Урнуд» с того часа, когда мы с Алой отметили череду вспышек на листе в президии.

Поскольку Арсибальт был подключён к Джезри, он взял на себя роль мима-глашатая: жестами привлёк наше внимание и показал, что надо за что-нибудь ухватиться. Потом начал обратный отсчёт пальцами. На счёт «пять» одна его рука стала излишней, и он взялся ею за скобу на панели управления реактора. На счёт «один» ухватился за скобу второй рукой. Джезри повернул тумблер. Результат был не впечатляющий, но вполне предсказуемый: фал слегка выгнулся, как натянутая бечёвка на ветру. При этом холодное чёрное зеркало самую малость отклонилось от прежнего положения. Вот и всё. Теперь мы были под тягой, как если бы Джезри включил ракетный двигатель. При этом импульс был настолько мал, что мы его не чувствовали; до того как его результаты станут заметны, должно было пройти ещё четверо суток.

Когда с этим покончили, я снова задумался о словах Арсибальта. Даже учитывая медицинские проблемы Жюля и Джада, а также мою эскападу с реактором, взлёт, сборка холодного чёрного зеркала, запуск обманки и развёртывание фала прошли лучше, чем мы имели право надеяться. Никто не погиб, никто не пропал бесследно при невыясненных обстоятельствах. Ни одного несчастного случая — никого не вынесло с орбиты, — и мы отловили все необходимые грузы. Поскольку это, очевидно, была самая опасная часть пути, я впал в чрезмерную эйфорию. Однако десятисекундного раздумья хватило, чтобы прийти к выводу: всё равно мы здесь все смертники.

***************

Причинно-следственная область, набор вещей, взаимно связанных паутиной причинно-следственных отношений.

«Словарь», 4-е издание, 3000 год от РК.

Этикет эволюционировал. Казалось бы, остальным должно быть неприятно, когда двое или

трое подключаются друг к другу для приватного разговора. Однако меня не раздражало, что Лио говорит с Озой или Самманн — с Жюлем Верном Дюраном. Вскоре стало ясно: всех в ячейке устраивает, что их товарищам иногда надо поговорить наедине. Самманн протянул под зеркалом сетку проводов, к которым все могли подключаться для общих собраний; мы договорились проводить их каждые восемь часов. Остальное время было свободным. Каждый старался от часа до трёх из восьми уделить сну, но не очень-то получалось. Я думал, у меня одного бессонница, пока как-то ко мне не подключился Арсибальт.

— Ты спишь, Раз?

— Уже нет.

— А спал?

— Нет. Не совсем. А ты?

До сих пор разговор слово в слово повторял те, которые мы вели новособранными фидами, лежа ночью без сна в непривычных кельях. Однако сейчас он принял новый оборот.

— Трудно сказать, — ответил Арсибальт. — У меня нет ощущения нормального цикла сон-бодрствование. Если честно, я перестал отличать сны от яви.

— И что тебе снится?

— То, что могло произойти не так.

— Но не произошло?

— В точку.

— Я ещё не слышал целиком историю о том, как ты спас Джада.

— Я даже не уверен, что могу рассказать её связно, — вздохнул Арсибальт. — У меня в голове каша из мгновений, когда я что-то думал или делал: и каждый раз дело могло повернуться так, а могло — иначе. И вседругие варианты были бы фатальными. Тут я совершенно уверен. Я прокручиваю всю историю снова и снова. И оказывается, что я в каждом случае поступил правильно.

— Ну, это своего рода антропный принцип в действии, верно? — заметил я. — Если бы что-нибудь произошло немного иначе, ты бы погиб. У тебя не было бы мозга, чтобы это вспоминать.

Арсибальт довольно долго молчал, потом вздохнул.

— Объяснение неудовлетворительное, как большая часть антропных доводов. Я предпочитаю другое.

— Какое же?

— Что я не только гениален, но ещё и хладнокровен в критических ситуациях.

Я решил оставить эту реплику без ответа.

— Мне снятся сны, — признал я, — в которых всё так же, только вас с Джадом нет, потому что ты допустил промах.

— Да, а в моих снах я отцепился от Джада, потому что не смог дотащить его назад, и видел, как он сгорел в атмосфере. А в других снах, Раз, нет тебя. Мы поймали реактор, а ты просто исчез.

— А когда ты просыпаешься… — начал я.

— Я вижу тебя и Джада. Но граница между сном и явью настолько зыбка, что непонятно, проснулся я или заснул.

— Кажется, я понимаю, к чему ты ведёшь. Я могу быть мёртв. Ты можешь быть мёртв. Фраа Джад может быть мёртв.

— Мы сейчас — как бродячий десятитысячелетний матик фраа Ороло, — объявил Арсибальт. — Причинно-следственная область, отрезанная от остального космоса.

— Ну ты и загнул!

— Но есть побочный эффект, о котором Ороло не предупреждал. Мы проскальзываем. Мы не в одном состоянии и не в другом. Всё возможно, каждая история равновероятна, пока ворота не распахнутся и не наступит аперт.