Анафем
Шрифт:
Корд по-прежнему выискивала изъяны в нашем каноне.
— Эти инспектора или как их там…
— Иерархи, — сказал я.
— Они, я так понимаю, общаются со всеми матиками?
— Да, а также с ита, секулюмом и другими концентами.
— Значит, когда ты с кем-нибудь из них говоришь…
— Послушай, — сказал я. — Одно из распространённых заблуждений — будто матики должны быть запечатаны герметически. Однако замысел совсем не в том. На случаи вроде тех, о которых ты говорила, у нас есть правила поведения. Мы держимся на расстоянии от тех, кто не из нашего матика. Молчим и опускаем капюшоны, чтобы не сказать и не
Корд заинтересовалась.
— Видел в машинном цехе старые двутавровые балки?
— Думаешь, это были каркасы небоскребов?
— Скорее всего. Не представляю, зачем ещё они могли понадобиться. У нас есть коробка со старыми фототипиями, на которых снято, как рабы тащили сюда эти балки.
— А дата на них есть?
— Да. Фототипии сделаны примерно семьсот лет назад.
— И что там на заднем плане? Разрушенный город или…
Корд мотнула головой.
— Лес с огромными деревьями. На некоторых фототипиях балки волокут, подложив под них брёвна.
— Что ж, около две тысячи восьмисотого года был крах цивилизации, так что всё сходится.
Хронобездну пронизывали многочисленные валы и цепи, связанные с часовым механизмом. Сейчас мы находились на уровне зубчатых передач и валов, приводимых в движение гирями.
На лице Корд всё яснее проступало раздражение. Теперь она не выдержала:
— Ну нельзя же так!
— Что нельзя?
— Нельзя так строить часы, которые должны идти тысячи лет!
— А почему?
— Взять хоть цепи! Звенья, шарниры, втулки — всё это места, где что-нибудь может сломаться, износиться, испачкаться, заржаветь… о чём думали те, кто это проектировал?
— Они думали, что здесь всегда будет много инаков, способных поддерживать механизм, — ответил я. — Но я понял, о чём ты. Некоторые другие миллениумные часы больше похожи на то, что тебе представилось: могут идти тысячелетиями без всякого ремонта. Всё зависит от того, что хотели сказать их создатели.
Это дало ей обильную пищу для размышлений, и некоторое время мы поднимались молча. Теперь я шёл первым и показывал дорогу: мы петляли по площадкам и лесенкам, устроенным, чтобы подлезть к разным частям механизма. Корд готова была бесконечно разбираться в устройстве часов. Я заскучал и подумал, что в трапезной уже начал и раздавать еду. Потом я сообразил, что в аперт всегда могу выйти
Она смотрела, как толкают друг друга причудливо выточенные рычажки.
— Похоже на ту деталь, которую я сегодня делала для Самманна.
Я поднял руки и взмолился:
— Не говори мне, как его зовут… и вообще ничего о нём не говори.
— Почему вам нельзя говорить с ита? — с внезапной досадой спросила она. — Глупость какая-то. Среди них попадаются очень умные.
Вчера я бы рассмеялся, услышав из уст экса такое уверенное суждение об уме кого-нибудь из обитателей матика — пусть даже ита. Но Корд — не просто экс. Она — моя сестра. У нас с ней куча общих генетических цепочек, и врождённого ума у неё столько же, сколько у меня. У фраа не может быть детей: нам добавляют в пищу особое вещество, вызывающее мужское бесплодие, чтобы наши сууры не беременели и в матиках не вывелся более умный биологический вид. Генетически мы все из одной кастрюли.
— Это что-то вроде гигиены, — сказал я.
— Вы считаете, что ита грязные?
— Гигиена борется не с грязью, а с вредными микроорганизмами. Её цель — препятствовать распространению опасных генетических цепочек. Мы не считаем ита грязными в том смысле, что они не моются. Однако они по сути своих занятий имеют дело с информацией из самых разных источников, в которых можно подцепить что угодно.
— А зачем это всё? В чём смысл? Кто придумал эти дурацкие правила? Чего вы боитесь?
Корд говорила в полный голос. Будь мы в трапезной, я бы сейчас втянул голову в плечи, но здесь, среди глухонемых механизмов, наш разговор был мне даже приятен. Пока мы лезли дальше, я подбирал объяснение, которое она сможет воспринять. Самая интересная часть механизма — та, которая управляла циферблатами, — осталась внизу. Выше были только двенадцать вертикальных валов, уходящих через дыры в своде к тому, что находилось на звездокруге: полярным осям телескопов и зенитному синхронизатору, который каждый день (по крайней мере каждый погожий день) в полдень немного поправлял ход часов. Остаток пути нам предстояло проделать по винтовой лестнице, вьющейся вокруг самого большого вала — того, что поворачивал огромный телескоп светителей Митры и Милакса.
— Та большая машина, которой ты режешь металл…
— Она называется «пятикоординатная электроразрядная установка».
— Я заметил, что у неё есть рукоятки. Закончив работу, ты ими поворачивала столик. Наверняка ты можешь с их помощью вырезать детали?
Корд пожала плечами.
— Да, очень простые.
— Но когда ты отпускаешь рукоятки и передаёшь управление синтаксическому аппарату, машина обретает большие возможности?
— Не то слово! Машина, управляемая синапом, может вырезать практически любую форму.
Корд вытащила из бокового кармана часы и помахала цепочкой из серебристых бесшовных звеньев.
— Это моя работа на звание мастера. Я вырезала её из цельного титанового стержня.
Я потрогал цепочку. На ощупь она была как струйка ледяной воды.
— Так вот, синапы точно так же увеличивают возможности других инструментов. Например, инструментов для чтения и писания генетических цепочек. Для видоизменения протеинов. Для программирования нуклеосинтеза.
— Я не знаю, что это такое.