Анафем
Шрифт:
— Что всё?
— Тебе надо идти к эдхарианцам.
— Тулия, во-первых, никто не знает, кроме тебя и Лио. Во-вторых, я скорее всего не смогу забрать табулу. В-третьих, на ней, вероятно, не будет ничего полезного.
— Частности, — фыркнула Тулия. — Ты вообще меня не понял. Твой поступок доказывает, что Ороло прав. Твоё место — в его команде!
— А твоё, Тулия? Где твоё место?
Она не ответила, и мне пришлось повторить вопрос.
— То, что случилось в Десятую ночь, случилось. Все мы приняли решения, каждый — своё. Возможно, потом мы о них пожалеем.
— В какой
— А кого это волнует?
— Меня. Я жалею, что не мог выйти из штрафной кельи и всех вас остановить.
— Мне не нравится то, что ты говоришь. Как будто все повзрослели, пока ты там сидел. Кроме тебя.
Я остановился и часто задышал. Тулия прошла ещё несколько шагов, потом вернулась ко мне.
— «В какой мере это моя вина?» — передразнила она. — Да не всё ли равно? Дело сделано.
— Мне не всё равно. Я переживаю, потому что от этого зависит мнение большинства эдхарианцев.
— Брось переживать! — сказала она. — Или хотя бы помолчи.
— Ладно, извини. Просто мне казалось, что ты — тот человек, которому можно рассказать о своих чувствах.
— Ты думаешь, я хочу быть таким человеком до конца жизни? Для всего концента?
— Вижу, что нет.
— Вот и отлично. Поговорили и хватит. Иди к Халигастрему. Я пойду к Корландину. Скажем им, что вступаем в их ордена.
— Хорошо. — Я с деланным безразличием пожал плечами и пошёл к мосту. Тулия меня догнала. Я молчал, думая о том, что вступаю в орден, где многие не желают меня видеть и будут винить за то, что я занял место Тулии.
Мне хотелось злиться на неё за то, как резко она со мной обошлась. Впрочем, рад сообщить, что к тому времени, как мы миновали мост, голос обиды умолк — пусть не навсегда, но я уже знал, что не должен обращать на него внимания. Мне безумно страшно было вступать в эдхарианский орден при нынешних обстоятельствах. Однако я чувствовал, что правильно — сжать зубы и действовать, не цепляясь в поисках моральной поддержки за Тулию или за кого-то ещё. Как с теорической задачкой, когда понимаешь, что на верном пути, а всё остальное — частности. Отблеск красоты, о которой говорил Ороло, лежал передо мною, как путеводная лунная дорожка.
— Ты хочешь поговорить с Ороло? — спросил фраа Халигастрем после того, как я сообщил ему новость. Он не удивился и не выказал радости, вообще никаких чувств, кроме безграничного утомления. В старом зале капитула горели свечи; глядя в озарённое их светом лицо фраа Халигастрема, я впервые понял, как его вымотали последние недели.
Я задумался. Казалось бы, что может быть естественней, чем поговорить с Ороло, а я даже не попытался его найти. Учитывая, как прошёл разговор с Тулией, мне не хотелось ещё полночи рассказывать другим о своих чувствах.
— Где он?
— Кажется, на лугу. Они с Джезри проводят наблюдения невооружённым глазом.
— Тогда не буду им мешать, — сказал я.
Мои слова как будто прибавили Халигастрему сил. Фид начинает вести себя по-взрослому.
— Тулия вроде бы считает, что он хочет видеть меня здесь.
Я обвёл глазами старый зал капитула: просто расширение в галерее клуатра, служащее почти исключительно для церемониальных целей,
— Тулия права, — ответил Халигастрем.
— Тогда и я хочу здесь быть, пусть даже меня примут без радости.
— Если и так, лишь из опасений за твоё благополучие, — сказал он.
— Что-то мне плохо верится.
— Ладно, — отвечал он чуть досадливо. — Может быть, причина в другом. Ты сказал «без радости», а не «враждебно». Сейчас я говорю только о тех, кто не выкажет радости.
— Вы — в их числе?
— Да. Нас, безрадостных, волнует только…
— Потяну ли я?
— Именно так.
— Ну, если дело в этом, вы всегда сможете обращаться ко мне, когда вам понадобится число пи с большим количеством знаков после запятой.
Халигастрем был так добр, что удостоил меня смешком.
— Послушайте. Я вижу, что вы беспокоитесь. Я справлюсь. Это мой долг перед Лио, Арсибальтом и Тулией.
— Как так?
— Они принесли жертву, чтобы концент в будущем стал другим. Может быть, в итоге следующее поколение иерархов будет лучше нынешнего и даст эдхарианцам спокойно работать.
— Если только сами они не изменятся, сделавшись иерархами, — ответил фраа Халигастрем.
ЧАСТЬ 4. Анафем
Через шесть недель после вступления в эдхарианский орден я безнадежно увяз в задаче, которую кто-то из околенцев Ороло поставил мне с целью доказать, что я ничего не смыслю в касательных гиперповерхностях. Я вышел прогуляться и, не то чтобы по-настоящему думая о задачке, пересёк замерзшую реку и забрёл в рощу страничных деревьев на холме между десятилетними и вековыми воротами.
Несмотря на все усилия цепочкописцев, создавших эти деревья, лишь один лист из десяти годился для книги ин-кварто. Самыми распространёнными дефектами были маленький размер и неправильная форма, когда из листа, помещённого в рамку для обрезания, не получался прямоугольник. Ими страдали четыре листа из десяти — больше в холодное или сухое лето, меньше, если погода стояла благоприятная. Лист, источенный насекомыми или с толстыми жилками, не позволявшими писать на обратной стороне, годился только в компост. Эти дефекты были особенно часты у листьев, растущих близко к земле. Лучшие листья созревали на средних ветвях, не очень далеко от ствола. Арботекторы сделали ветви страничного дерева толстыми, чтобы на них удобно было взбираться. Фидом я каждый год по неделе проводил на ветках, обрывая качественные листья и сбрасывая их старшим инакам, складывавшим урожай в корзины. Собранные листья мы в тот же день подвешивали за черешки к верёвкам, протянутым от дерева к дереву, и оставляли до первых морозцев, а затем уносили в дом, складывали в стопки и придавливали тонной плоских камней. Чтобы дойти до кондиции, листу нужно около ста лет. Уложив урожай этого года под гнёт, мы проверяли стопки, заложенные примерно сто лет назад; если они оказывались годными, мы снимали камни и разлепляли листья. Хорошие укладывали в рамки для обрезания, а получившиеся страницы раздавали инакам для письма или переплетали в книги.