Андрейка

Свирский Григорий Цезаревич

3. Кемп

Над головой Андрейки небо. Барри снял диван, и Андрейку почти ослепила голубая высота. Высокие сосны, которые раскачивает ветер.

Проскочили ворота. Ну и парк! Лесотундра, тайга! Голоса туристов слышались лишь вдоль дороги, похоже, пробитой в дебрях.

— Севернее этого парка живут только французы, а над ними — эскимосы и «нюфи», — сказал Барри.

—

«Нюфи» — это люди или звери? — спрашивает Андрейка.

Барри хохочет.

— Это жители Ньюфаундленда. Веселые и добрые люди. Любят смеяться над собой; наверное, чтоб над ними не смеялись. У вас кто вместо «нюфи»?.. Чукчи? Они тоже веселые?

Машина медленно движется по размытой, почти российской дороге. Андрейка снова садится за руль. Асфальт кончился. Они с Барри колотятся друг о друга еще минут сорок. Едут на минимальной скорости.

Поперек дороги стоит олень, неподвижно стоит, как памятник. Барри погудел. Олень неохотно сделал в сторону шаг–другой, вскинув голову, неся свои ветвистые рога, как корону.

Канадский лес живет своей жизнью, не боясь ни машин, ни людей. Барри остановился, кинул оленю кусок хлеба, тот брезгливо обнюхал и начал уплетать.

Пока стояли, к ним примчался, прыгая с куста на куст, глазастый черный енот, на которого были нацеплены кем-то детские вожжи. Закачался на ветке: не достанется ли ему чего-либо?

— Здравствуй, Чарли, — сказал Барри еноту. — И ты перешел на «велфер»? Стыдоба! Домой! Домой!

Чарли прыгнул в открытую перед ним дверь и занялся своей коркой.

Тихо–тихо, лишь зеленые лапы елок шуршат то по бокам, то по крыше машины. Свернули с насыпной дороги, и сразу крик сотен детей, которых высаживают из автобусов. Руководители в голубых галстуках принимают толстощеких, упитанных детей лет десяти – двенадцати. У одних девочек и мальчиков — тощая брезентовая сумка, у других — по два рюкзака.

Дети бросаются друг к другу, обнимаются, давно не виделись. В стороне толпится небольшая группа, постарше. Они без голубых галстуков; в руках одной из девушек кастрюля.

— Барри! Барри! — кричат оттуда.

— Идем! — зовет Барри Андрейку повеселевшим голосом.

Пока знакомые окружают Барри, Эндрю незаметно проскальзывает в бревенчатую хату, в которой, видно, они будут жить. В хате пахнет дымком, смолой, но отрадней всего — аромат соснового теса, которым обит потолок.

— Пахнет дачей, — говорит Андрейка. — Открытку бабушке отсюда...

Андрейка смотрит из окна на то, как руководители разводят детей по свежевыкрашенным бревенчатым хатам. Но дети то и дело останавливаются. Отовсюду к ним бегут черные и серые белочки. Стоят столбиками, переднюю лапку протягивают за подарком, вторую прижимают к сердцу. Кормильцы приехали!

За спиной Андрейки скрипят доски террасы, входят Барри и его знакомые. Эндрю отходит в темноватый угол, вдыхая запахи сруба. В разговоры не вступает.

Первым

это замечает Джек Рассел, шеф–повар, толстенький, коротконогий, с тройным подбородком и черными, блестящими от бриллиантина волосами, похожий на жучка–короеда. «Жучку» лет двадцать пять. Видно, он любит подтрунить над людьми. Каждому входящему в дом он бросает что-либо язвительное. Понятие деликатности ему чуждо.

— Ты все еще virgin (девственница)? — спрашивает он очень худую белоголовую девчушку...

— Привет, пират! — он обнял Барри. — Ты уже звезда? Или по-прежнему дровосек?

— Эй, ты, немой! — окликает он Андрейку. — Барри, ты привел?

С легкой руки «жука» Рассела Андрейку окрестили «немым». Девушки, которые тоже пришли вскоре, скользили взглядом по остриженному наголо Андрейке — и отворачивались.

Андрейка был доволен. Никто не будет расспрашивать. Никто не заметит его русского акцента. «Немой» так «немой»...

Барри и всегда-то был вежливым, а сейчас, при девчатах, стал даже немножко церемонно–учтивым. Договорился с девчатами вечером посидеть у костра, и, когда они ушли, начал раздеваться. Снял синюю пластиковую куртку. Стащил через голову майку. Затылок у Барри острижен наголо. Волосы зачесаны вперед рыжей волной.

Оказалось, у него шрам от затылка до лопатки. «Где это его так?»

Заметив сострадание во взгляде Эндрю, он улыбнулся ему, сказал:

— Когда-то играл в хоккей и футбол, жил спортом. Затем дали клюшкой так, что в мозгу развилось что-то вроде рака. Но все прошло. Только о хоккее пришлось забыть... Начал жить сначала, — и он улыбнулся и подмигнул Эндрю: мол, не тушуйся, тут все свои.

Проурчал мотор. Приехала Кэрен. Андрейка кинулся навстречу ей, как к родной. Она обняла Эндрю, расцеловалась с остальными.

Барри втащил ее чемодан в свой угол, составил вместе два матраса. «Жучок» Рассел угостил Керен своими булочками. Уселся поудобнее.

— Прочитай-ка, дровосек, стихи, — попросил Рассел.

К удивлению Андрейки, Барри не отнекивался. Достал из сумки блокнот и стал читать вполголоса, как читают письмо.

Мои родители любят друг друга

Холодновато.

По-канадски.

Отец пьет, а мать играет в бинго,

Изредка выигрывает. Чаще врывается домой

Фурией.

Что делать мне, дровосеку, Кэрен?

Собью сосновый гроб

Из замороженной любви...

Все молчат. Дико, страшновато хохочет Поль. Поль — гора мускулов, культурист лет двадцати. Андрейка покосился на него боязливо. У Поля черные волосы до пояса. Рассыпаны по его белой безрукавке. Взгляд антрацитовых глаз пристальный, немигающий. «Сатанинский», — сказала Кэрен.

Кэрен, хозяйка дома, не умела сидеть без дела, она видела, как Поль мучился, прибивая к стенам свои картины. Лупит молотком по пальцам. Окликает Барри и вместе с ним помогает Полю.