Ангел-Хранитель
Шрифт:
– Здравствуйте, – слегка оторопел я от такого официального приема.
– Я надеюсь, вы примете участие в городских военных пионерских учениях в следующую субботу? – Лева держался официально.
– Конечно, – я проглотил слюну. – Военных... А где тебя... Вас... можно будет найти?
– Парк "Сокольники", сбор около выхода из метро в девять утра. Приходите, – он протянул мне влажную ладошку.
Тем вечером я остро ощущал комплекс собственной неполноценности. Мой бывший друг детства добился таких невиданных высот... Руководит. Сидит на трибуне. Военные
Я приехал на сборы заранее. Времени было еще полдевятого, из метро толпой выходили ничего не подозревающие жители столицы, спешащие по своим делам. У табачного киоска сама собой образовалась длинная очередь – выкинули сигареты "Ява" по смешной доисторической цене в тридцать копеек. Наконец, начали собираться патриотически настроенные пионеры, некоторые из них приехали с родителями.
– Я очень рад, что ты пришел, – неожиданно тоненьким голоском заверещал Лева, появившийся откуда-то из-за спины. – Движемся к месту дислокации колонной. Равняйсь... Взвейтесь кострами, синие ночи...
Как только я услышал про синие ночи, душой моей овладело смятение. В детстве я ходил на спектакль про синюю птицу. " Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей". Но вот про синие ночи, да еще взвившиеся кострами. Бесовское видение.. Почему-то я вспомнил поэму "Двенадцать". Мы, на горе всем буржуям...
Короче, военно-патриотические учения не оправдали моих ожиданий. Вместо оружия, даже игрушечного, нам выдали обструганные палки. Часа три группы мальчиков бегали по парку, пугая прохожих, кто кого победил я так и не понял, но закончилось все, как и полагается, ритуальным пионерско-дикарским костром.
– Лева, я так рад, что мы с вами встретились! – я и сам не знаю, почему я испытывал такую тягу к этому прыщавому отроку в пионерском галстуке. Должно быть, ностальгия по ушедшему навсегда детству.
– Я тоже, и прошу обращаться ко мне "старший пионер комиссарского отряда Федюшкин", – сухо ответил он. – Теперь будем закалять волю. – Вы готовы?
– Всегда готов. А как это? – Я был заинтригован предстоящими испытаниями твердости пионерского характера.
– А вот так, – Федюшкин вытащил из кармана кулак, в котором были зажаты удлиненные конусообразные предметы бронозово-латунной окраски.
– Это что? – Дыхание мое на секунду остановилось от восторга.
– Пули, – сухо объяснил Федюшкин. – В военном округе взял.
– А что? – Я запнулся, потому что пригоршня пуль полетела в костер.
– Взвейтесь кострами синие ночи, – фальцетом затянул он.
– Мы пионеры, дети рабочих – по инерции продолжил я. – Мама! – Первая из взорвавшихся пуль со свистом улетела куда-то вбок.
– Стоять, товарищ пионер, – Лева схватил меня за руку. – А как наши отцы и деды в семнадцатом году...
– Бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу. – Это сработал ассоциативный островок моего сознания. – Я помню город... Тут я запутался. – Петроград. Ленинград? Петербург? Я еще не хочу умирать. – От всего этого перечисления мне стало жутко. – Мамочка! – зарыдал
– Позор предателям... Ууу – Зарыдал Федюшкин. Пуля тогда попала ему в правую ногу, но, по счастью, не задела кость. Инцидент этот был стыдливо замят городской пионерской и комсомольской организациями, но Федюшкина навсегда освободили от физкультуры, а также отстранили от руководства военно-патриотической работой среди незрелого поколения.
Самым разумным представителем рода Гомо Сапиенс в нашей семье тогда оказалась бабушка. "Этот дурак, сын идиота, проклят Богом. Держись от него подальше" – сказала она.
И больше Леву Федюшкина я не видел долго-предолго. Казалось даже, что он исчез из моей жизни навсегда, но ...
Времена тогда были доисторические. В Москве, кажется, тем летом намечались Олимпийские Игры. И вот, сдав очередной экзамен, и успешно перейдя на третий курс своего института, я, выходя из вестибюля, столкнулся со слегка прихрамывающим молодым человеком с добрейшими, я бы даже сказал, с ангельскими, серо-голубыми глазами. Что-то они мне напоминали, эти глаза. Падение с высоты, электрические разряды, бушующие воды Оки, цианистый калий и разрывающиеся в костре пули.
– Саша, – умильно улыбнулся молодой человек. – А я тебя сразу узнал. Ты как будто и не изменился совсем.
– Аа... Простите... – Я замялся.
– Я – Лева Федюшкин, ты меня помнишь?
– Ах, Лева, конечно, – суеверный холодок пробежал у меня по спине, и я попытался свернуть в ближайшую подворотню.
– А помнишь, как мы чуть не утонули? – Лева заискивающе улыбался. – А как ты с балкона чуть не упал. Мама до сих пор валериановый корень заваривает, как об этом вспомнит. А как я пули в костер бросил и нас чуть не убило?
– Помню, – мрачно констатировал я. – Ну ладно, приятно было встретиться вот так, мне только на занятия сейчас надо...
– Я с тобой пойду, – Левин рот был все время слегка приоткрыт. Куда только девалась самоуверенность юного пионерского вождя. Передо мной стоял жалкий, потерянный переросток, напоминавший как две капли воды своего отца.
– Да нет, не стоит.
– Хочешь, заходи к нам домой. Мама так рада будет тебя увидеть...
– Спасибо. А папа как?
– Папа умер, когда я был в девятом классе. – Левин рот сморщился. . – Представляешь, подавился маринованным подберезовиком.
– Ой, извини. Извини пожалуйста, – мне стало неловко. Бедный, нелепый Колай Колаич... – Ну, ладно, давай дойдем до метро.
– А я вот не знаю, кажется, сессию завалил, – Лева растерянно посмотрел на меня. – Совсем заданиями замучали. Я ведь после ранения ничего не воспринимаю... Ну ладно, попробую академку взять, а то выгонят... Мама ходатайствовала, чтобы мне инвалидность дали, как контуженному, но пока не получается...
"Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Новослободская" – пропело в вагоне.