Ангел пустыни
Шрифт:
– Да это же Буль*. И в каком состоянии! У нас в Москве такой редко увидишь.
_______________
* А н д р е Б у л ь - знаменитый французский мебельный мастер
XVII - XVIII вв.
– Вы не ошиблись, милая Танечка, - многозначительно подтвердил Воронков.
– Это действительно работа Буля. Изумительно, не правда ли?
Татьяна, казалось, ничего не слышала, залюбовавшись старинными бронзовыми часами, стоявшими на мраморной столешнице шкафа.
В комнату вошла Галина, держа в руках стопку тарелок, чтобы накрыть стол к обеду.
– Эти часы остались от моих родителей. Память.
Судя по быстрому, мимолетному изучающему взгляду, который бросил на жену Воронков, эта реплика предназначалась не столько Татьяне, сколько в первую очередь ему самому.
Вслед за Галиной в гостиную вошла немолодая женщина. Ее покрытое старческими морщинами подкрашенное лицо хранило, как пишется в старых романах, следы былой красоты. Вежливая улыбка, с которой она поздоровалась, не могла скрыть надменного выражения, навсегда застывшего на ее лице.
– Моя маман, - представил ее Воронков.
Так же торжественно-важно, как и вошла, она покинула комнату.
После обеда гость и хозяин на некоторое время уединились, и вскоре уже втроем, вместе с Татьяной, вышли из дома. Встречные мужчины провожали ее удивленно-восхищенными взглядами, женщины же недоброжелательными и завистливыми. А она, не замечая-этих взглядов, с интересом рассматривала маленькие нарядные, причудливой архитектуры особнячки по обеим сторонам улицы.
– Посмотри, Валентин, - тормошила она своего друга.
– Сколько домов и все разные. Ни одного похожего. Не то, что нынешние коробки, - капризным тоном, будто ее спутник был архитектором и проектировал эти самые "коробки", сказала она.
Валентин, которого проблемы архитектуры, по-видимому, мало трогали, лишь молча кивал. Зато Олег Георгиевич и на улице продолжал играть свою роль гостеприимного хозяина. Он обстоятельно отвечал на Татьянины вопросы, так и сыпал сведениями из истории города.
Незаметно подошли к длинному одноэтажному зданию в помпезном стиле с большими, так называемыми пролетными окнами. Необычное здание, естественно, привлекло внимание молодой женщины. Услышав от Воронкова, что в не столь уж давние времена дом был собственностью одного из крупнейших богачей города, она вздохнула:
– Жили же люди!
Эти слова, какие принято говорить в шутку в подобных случаях, были сказаны таким тоном, что ее спутники не поняли, шутит она или говорит всерьез.
– Почему - жили?
– в тон ей продолжал Воронков.
– И сейчас живут... Только не все, а те, кто умеет. Не так ли?
– Он посмотрел прямо в глаза молодой женщины. Татьяна понимающе улыбнулась.
– Теперь здесь художественный музей. Давайте зайдем, - заметил Олег Георгиевич, - хотя боюсь, что вас, москвичей, ничем не удивишь.
Гости охотно приняли предложение. Они поднялись на высокое крыльцо и вошли в маленький холл, служивший когда-то прихожей. Пожилая кассирша как
Они оказались единственными посетителями. Сумрачные темноватые залы были пустыми; здесь царила та особая тишина, которую не случайно называют музейной. Седая благообразная старушка, покойно устроившаяся с вязальными спицами, неохотно оторвалась от своего увлекательного занятия, чтобы взглянуть на редких посетителей, узнала Воронкова, приветливо поздоровалась и с откровенным любопытством уставилась на Татьяну.
Они медленно переходили из одного пустынного зала в другой, иногда останавливаясь возле какой-нибудь картины. Экспозиция была хорошо знакома Воронкову, и он, явно желая блеснуть, держал себя словно опытный гид. Однако московские гости окидывали равнодушным взглядом картину и шли дальше.
В одном из залов к ним подошел мужчина средних лет, одетый с подчеркнутой тщательностью. Его глаза, увеличенные линзами больших модных очков, излучали неподдельное радушие.
– Батюшки, кого я вижу! Сколько лет, сколько зим!
– Он развел руки в стороны, как бы приготовясь заключить Воронкова в объятия.
– Нехорошо, милейший Олег Георгиевич, нехорошо-с. Быть в музее - и не зайти ко мне. Обижаете, мой друг, обижаете. А у меня к вам, между прочим, дело есть.
– Какое совпадение, и у меня к вам дело, дорогой Василий Федорович, как раз собирался к вам, и не один, а с московскими друзьями, - показал он на своих спутников.
– Помните, я вам о них рассказывал? Большие любители и знатоки искусства.
– Очень рад, - несколько церемонно склонил в полупоклоне голову Василий Федорович, отчего стала видна небольшая плешь в его седеющих редких волосах.
– Так что же мы здесь стоим?
– он явно воодушевился присутствием красивой женщины.
– Пожалуйте ко мне.
Маленький кабинет заведующего отделом русского и западноевропейского искусства Василия Федоровича Большакова как бы являл собой продолжение экспозиции, но только без того чинного музейного порядка. Святой с иконы, висящей на стене, устремил скорбный, осуждающий взгляд на изящную фарфоровую статуэтку обнаженной купальщицы на письменном столе. Купальщица же мирно соседствовала рядом с толстым лукавым амуром. В углу были свалены старинные прялки, расписные блюда и другие вещи, назначение которых для непосвященного оставалось загадкой.
Большаков обвел рукой кабинет:
– Извините за беспорядок. Горячее время. И в музеях, представьте, такое случается. Готовим новую экспозицию - отдел прикладного искусства. Да вы же знаете, Олег Георгиевич. Ваш Гарднер займет в ней почетное место. Изумительный сервиз.
– Весьма польщен, Василий Федорович, - Воронков искоса взглянул на Валентина, желая узнать, какое впечатление произвели на него слова Большакова.
– Кстати у моего московского друга тоже есть кое-что любопытное. Не желаете взглянуть, Василий Федорович?