Ангел севера

Клейпас Лиза

– Эмма избаловала его – всегда после прогулки дает несколько кусков сахара. И он научился их требовать. От этой привычки его никак не отучишь.

– Жадина, – проворковала Тася, погладив коня по шее.

Константин склонил голову набок и посмотрел на нее искоса большим блестящим глазом.

Продолжая улыбаться, Тася подняла глаза на Стоукхерста. От упражнений дыхание его еще было учащенным, загорелое лицо и шея блестели от пота. Белая рубашка прилипла к телу, четко обрисовав великолепную мускулатуру. Он выглядел мужественным и естественным и

совсем не был похож на мужчин, которых она видела при русском дворе. Те все тонули в лентах и пуговицах, запахах духов и помады.

Истинные чувства были скрыты маской притворства.

Тасе вдруг вспомнился один из придворных балов, на котором она была. Около нее, одной из самых богатых невест России, толпились молодые гусары и дворяне. Все залы Зимнего дворца были залиты светом, от которого морозный мрак за окнами казался еще темнее. Вдоль балконов стояли офицеры в полной парадной форме. Воздух был насыщен теплой дымкой курений, сочившейся из серебряных сосудов, которые носили дворцовые слуги. Закрывая глаза, Тася и сейчас могла ощутить их сладкий экзотический аромат. И женщины, и мужчины были буквально увешаны драгоценностями. Бриллианты, рубины, изумруды ярко сверкали под светом золотых люстр. Ее мать, Марию Петровну, считали одной из признанных первых красавиц. Она действительно была прекрасна: гладко зачесанные черные волосы, покрытые сеткой из золотых нитей с бриллиантами, нежное лицо, белоснежная грудь в низком декольте, украшенная нитями жемчуга и изумрудов.

Тася танцевала один танец за другим. Среди ночи был подан ужин. На столах стояло множество блюд, полных воздушных волованов, перепелиных яиц, фаршированных красной и черной икрой, или чего-то подобного. Русская аристократия жила в невиданной роскоши. Тася принимала ее как нечто само собой разумеющееся. Но эта жизнь кончилась, и она в крестьянской одежде стоит на краю выгона в чужой стране. Вернее, совсем в другом мире. И при этом испытывает чувство, опасно похожее на счастье.

– Ты думаешь о прошлой жизни? – удивил ее своей проницательностью Стоукхерст. – Ты, должно быть, скучаешь по ней?

Тася покачала головой:

– Нет. Эту жизнь интересно вспоминать, но…, теперь я вижу, что в общем-то она была мне чужда. Не знаю, какой будет моя дальнейшая жизнь, но даже если бы я могла выбирать.

– Тася…

Она подняла голову и встретила его неотрывный сосредоточенный взгляд, от которого все внутри внезапно сжалось в комок. Наступившее молчание, казалось, вибрировало от переполнявшего их томительного ожидания.

Наконец Тася с трудом сумела его нарушить:

– Я хочу есть. Там, в кладовой, я видела еду… – Она попятилась от деревянной ограды.

– Миссис Планкет собрала нам холодный ужин – цыпленка, хлеб, фрукты…

– Миссис Планкет знала об этом?…

На лице Люка появилось выражение детской невинности.

– Знала? О чем?

– О том, что я окажусь здесь с тобой! – Тася уставилась на него подозрительно прищуренными глазами. – Она знала! Я по твоему лицу это вижу. Наверное, все в Саутгейт-Холле

знали, что должно было сегодня случиться. И Эмма тоже? Что ты ей сказал?

– Она в курсе, – признался он с неподдельным смущением.

Тася почувствовала себя игрушкой в чужих руках, жертвой заговора, пусть с самыми добрыми намерениями. Ее гордость была уязвлена, и она, не говоря ни слова, пошла прочь.

Не переставая сердиться, она распаковала свои вещи, потом еду, которую расставила на столе в большой комнате.

Миссис Планкет приготовила настоящий пир: жареное мясо, салаты, фрукты, сыр, а на десерт пирожные с кремом. Солнце уже начало садиться, его розово-золотые лучи проникали через полузакрытые ставнями окна. Пришел Люк. Он успел умыться, переодеться и сходить в погреб за двумя бутылками вина. Тася, подчеркнуто не обращая на него внимания, развернула льняную салфетку, в которой был свежевыпеченный хлеб с хрустящей корочкой.

Люка, казалось, ее молчание не тревожило. Он уселся за стол и стал откупоривать вино, держа бутылку между коленями.

– Так устойчивей, – пояснил он, заметив любопытный взгляд Таси. – Конечно, я могу зажать бутылку локтем, но она выскальзывает. Я потерял так несколько бутылок хорошего вина.

Он улыбнулся ей обаятельной мальчишеской улыбкой, которая немного смягчила ее отчужденность.

– А кто присматривает за домом и садом? – поинтересовалась она.

– Сторож, он живет за холмом.

– Здесь еще кто-нибудь живет, хотя бы иногда?

Он покачал толовой:

– Знаю, бессмысленно содержать дом, в котором никто не живет, но я никак не могу забросить его совсем. Мне нравится думать, что у меня есть такое убежище.

– Ты привозил сюда других женщин?

– Нет.

– А ее ты когда-нибудь привозил сюда? – На этот раз голос Таси прозвучал мягко. Оба понимали, что она имеет в виду Мэри.

Люк надолго задумался, потом утвердительно кивнул.

Тася не могла разобраться в своих чувствах… Скорее всего ей это льстило, но в то же время вызывало какую-то неясную тревогу. Она начала осознавать, что была важна для него, что он действительно любит ее, и это растревожило ей душу.

– Мне жаль, что я тебя обманул. – Люк постарался произнести это небрежным тоном, но ему это не слишком удалось. – Я не знал, как еще по-другому привезти тебя сюда.

Тася нашла в ящике старого буфета длинный вощеный фитиль и, запалив его, стала обходить комнату, зажигая свечи; наконец воздух в комнате заколыхался золотыми волнами.

– Ты мог бы попытаться пригласить меня.

– И ты бы приняла это приглашение?

– Не знаю. Думаю, что это зависело бы от того, как бы ты приглашал. – Она задула фитиль и сквозь курившийся дымок посмотрела на него.

Люк медленно встал и подошел к ней. Глаза его обольщали, улыбка была полна лукавства.

– Мисс Биллингз… Прошу вас, не покидайте меня. У меня недалеко отсюда, в глубине леса, есть прелестный дом, куда я хочу вас отвезти. Мы будем там одни, только вдвоем.