Ангелочек
Шрифт:
Все, что мыслило, двигалось и говорило в благословенном селе, с утра до вечера было занято тем, что называется под русским небом “навариванием бабок”. Тратить время на экзерсисы в кружке хорового пения, организуемого, как гласило вывешенное на стенке Дома культуры объявление, “прибывшим из Л-ка молодым специалистом”, могли изъявить желание разве что местные злыдни и трутни.
Не замедлив явиться в ДК, они составили костяк коллектива, который, по рекомендации сверху, приступил к разучиванию народной песни.
Речь в ней шла о неверной жене, то и дело повторяющей
Всем членам кружка песня чрезвычайно нравилась. Запевалой был Мишка Мотайло, семнадцати лет от роду жененный тираном-папашей на засидевшейся в девках дочери местного богатея. Наутро после свадьбы Мишка прикатил к дому тестя на бульдозере, снес забор и направил стальную махину на обширные оранжереи и теплицы, превратив их в стеклянное крошево. Управившись с предметом тестевых многолетних трудов в считаные минуты, Мотайло надышался как следует воздухом ленских лагерей и теперь солировал в хоре, похабным баритоном “с тремулой” выводя:
— Старый муж, грозный муж, жги меня, режь меня! Я — другого люблю!.. У-у-ммираю любя!!!
Таким образом, почерпнутые из глянцевитых журналов сведения о жизни в раздушенной Европе оказались как бы повисшими в воздухе. В окружении потомственных производителей гвоздик и убежденных шкуродеров, малышке не оставалось ничего иного, как пестовать воспоминания, связанные с Ригой, Ленинградом, Москвой.
Да, были, разумеется, и здесь несколько аристократов духа — директор средней школы, директор ДК, главврач и человек с выкрашенными хной волосами, разгуливавший по селу босиком, некто Павло Гоненко. Последний выдавал по воскресеньям на танцах в ДК хиты из репертуара “Битлз”, “Дип пеппл”, “Дорз”, пользуясь конотопской электрогитарой и даром звукоимитатора.
Увы, директора, по тогдашним представлениям малышки, были глубокие старики, обоим перевалило за сорок. А двадцатисемилетний главврач, на сельских праздничных сходках недурно читавший стихи Маяковского, более придерживался пития казенного спирта.
Босоногий же Гоненко, оказывавший малышке усердные знаки внимания, не имел у нее успеха как по причине своей экзотичности, так и из-за презрения к гигиене.
Местный молодежный свет весьма пристально лорнировал залетную пташку. Девы находили, что ее бюст слишком велик, она носит вызывающе короткие юбки и губы у нее накрашены даже дома!
Парни, в малышкином присутствии имевшие все как один приглупевший вид, то принимались говорить с нею в стиле стихов Есенина, то пытались приворожить баснями о богатстве и могуществе своего рода. Наконец, увидав, что все это производило весьма слабое впечатление, самолюбивые отпрыски известных на весь край куркулей начали распространять о приезжей похабные слухи.
Но по самой грязи малышка выступала в белых на высоком каблуке туфельках! (Которых ей тоже не могли простить.)
Подобное положение хормейстера в тамошнем обществе способствовало уединению и развитию мечтательности.
Предаваясь адамизму в глубине сада,
И в вишеннике посреди куркулиного царства нагая испытывала острую неприязнь к судьбе. Для чего фортуна вновь забросила ее в деревню? Разве не понятно, что постоянно тянущаяся к красивому малышка никогда, никогда не сможет быть счастлива там, где гусиный, куриный и прочий помет встречается на каждом шагу?
Как только надвигается ночь, в округе воцаряется темнота. Светит единственный фонарь у типовой братской могилы в парке. Тишина. Тявкают собаки. И кажется… Ах, нехорошо думать дурными словами, но по-другому малышка о данном обстоятельстве не думала — кажется, что находишься в жопе!
В том, где находилась, малышка винила… сестру с мужем. В самом деле, почему они не взяли ее в чудесную, судя по фотографиям, которые они оттуда присылали, страну с голубым морем и белыми виллами?
Хотя малышка отлично понимала, что взять ее с собой сестра с мужем, работающим в Алжире военным советником, не могли, все равно она была на них сердита. Зачем они живут в подобной стране без нее и без нее так возмутительно довольны?!
Доставалось на орехи родителям. Им вздумалось застрять в деревне — этим пожилым доярке и скотнику. И это вместо того, чтоб переместиться в город, где малышка не была б так несчастна, как в сельской местности, для которой не создана!
Действительно, она была хороша. Ах, может быть, еще на свет не рождалось такой прелестной малышки! Тотчас по окончании училища, инстинктивно, как многое, что вообще делала, она зашла в парикмахерскую и велела сделать себе стрижку-каре. Когда упали на пол школьные “хвостики”, а челка а-ля Миррей Матье прикрыла чересчур выпуклый лобик, почтенный видавший виды перукар отступил назад, не в силах сдержать вопля восторга. Стрижка вдруг придала красоте малышки то классически-доскональное, что имеют разве что египетские пирамиды.
* * *
Однажды летним днем она шла на работу, выстукивая каблучками по тротуару… Накануне, рассматривая картинки в “Космополитэн”, при помощи старшей сестры достигшем наших степных окраин, малышка уплетала присланный матерью домашний торт (сама она готовить не умела и не любила). Затем, совершив вечерний туалет, выключила свет и, юркнув в постель, принялась кропить слезами подушку. Впрочем, длилось это недолго, через минуту или две бедняжка уже посапывала во сне.
Ступеньки Дома культуры, к которому приблизилась руководительница хора, украшали несколько коровьих лепешек. Малышка горестно вздохнула и, стараясь не смотреть в их сторону, начала подниматься на крыльцо. В этот момент ее окликнули.