Ангелоиды сумерек
Шрифт:
Японский пантеон потревожил моё сознание с подсознанием не напрасно. В этом я убедился вскоре после того, когда все «шишки-яблочки» на ветвях покоричневели и раскрылись, уронив первую, самую крупную партию семян под ноги материнскому древу. Кажется, остальные в самом деле стали на крыло и отправились захватывать иные пространства: лично я не проследил за их судьбой, знаю только, что их источник так и остался на кроне. Но наши летунцы проросли буквально на следующие сутки, и благодаря этому запретная зона стала по-настоящему непроходимой. В босом виде,
С мужскими плодиками дело обстояло поинтересней: они опали, как и должно быть, однако сырости и гнили не поддались. Пробовали мы пускать их на растопку камина и даже набивать старинный тульский самовар с медалями – горели беспрекословно, но таким чистым пламенем, что стало неловко тревожить их без большой надобности.
Да, так вот. Как раз тогда, когда мы с Абсаль и Бетти задумались по поводу того, что делать с нашими детьми дальше, Хельмут и возник. Весь чёрный с серебром и донельзя торжественный. Это меня насторожило куда больше, чем то, что его цвайхандер болтался за спиной, едва не бороздя пол стальным наконечником ножен.
– Доставил я его на место, Анди, не тревожься, – ухмыльнулся он в новорожденные усы. – Только до того вдосталь поводил по лесу – видишь, как сам-то оброс? Нет, до чего же эта моя одёжка вынослива – будто вы и ей свою кровушку подарили. Мальчишка-то как следует поистрепался и вылинял: стирать пришлось в ручье с помощью булыжников.
– Он сейчас где?
– Под крылышком Леонтина. Что, сами они не хвастались? Нет, я так думаю. Затаились мысленно.
– И что ты с ним сотворил? – спросил я. Надо сказать, что обеих матерей я одним мановением руки отправил поговорить с Великим Ясенем: если более-менее сильно захотеть, то и оттуда будет слышно.
– Да ничего такого, собственно. Вспомнил времена, когда одно лицезрение меня способствовало вящему красноречию – уж не говоря о мече, который мне приволок из моей конуры кое-кто из знакомых животин. Ну и применил кое-какие навыки практической маевтики, то бишь родовспоможения. Ты помнишь, что я был не только хорошим лекарем, как многие палачи, но и сподобился роды принимать?
– Что-то такое ты говорил, когда обоим было не до того.
Ну да, при разрешении Абсаль. Еле сообразил, хоть и сумр.
– Ну вот, я и мотал твоего брыкливого отпрыска по лесу, пока он не раскололся. Заодно перенял от него термин «инбридинг»: это когда для чистоты породы используют ближнеродственное скрещение.
Благодаря тому, что Хельм исказил термин «близкородственное скрещивание», я понял, что он извиняется передо мной за возможное превышение полномочий.
– Вульфи цел?
– Не сомневайся. Ноги натёр, грязью зарос – родниковая водица ему, вишь, не по нутру, а греть лениво. Однако под конец даже вошёл во
Хельмут, как был, уселся на циновку и пригласил меня сделать то же.
– Врали они тебе оба. Если выразиться вежливо, утаивали информацию. Вот первое. Для создания малоразумных семян работа настоящего мужчины почти что и не нужна. Так что всё свелось к обоюдному удовольствию наших юных грешников. Мальчишка уверял, что довершил своё дело за секунду до того, как ты на него матом откликнулся, – и в этом был искренен. А вот что будет дальше – понятия не имеем ни мы оба, ни Леон, ни кто-либо ещё. Разве что сама девица.
– Мы с тех пор её не видели, – вставил я.
– Погоди, о том ещё будет моё слово. Когда я вымылся, приоделся и поговорил с твоим другом начистоту… Паровая баня у них в колледже, кстати, первый сорт, а уж как пыль из одежды вытрясают специальной хлопушкой вроде мухобойки, они её кличут девайс – залюбуешься…
– Хельм, ты специально из меня жилы тянешь?
– Вроде да, но не совсем. Так вот. Из Леоновых любимых камней, в общем, можно извлечь разве что облик того предмета, в котором его прежнее естество заменилось солями. Никаких там нетленных копий и зародышей мироздания – игра случая, на которую можно начха… то есть глубоко медитировать. Однако ты не зря чуял запрятанную суть дела. Вот что я там добыл, смотри.
Он заполз рукой в карман своей неистребимой куртки и выволок наружу подобие кисета. Растянул тесьму и показал мне крошечную, вроде бы игрушечную окарину в виде забавного толстого зверька с растопыренными лапками: то ли кота, то ли лягушонка. На тёмно-рыжем брюшке выделялись пять круглых дырочек: рот, соски, пупок и самый кончик короткого хвоста.
– Чудо какое, – улыбнулся я. – Тебе сказали, кто это?
– Сказали, ага. Ты же понимаешь, я умею спрашивать. Ящерка такая. Саламандра.
Я слегка вздрогнул.
– Ты приглядись, Анди. Эти замкнутые свистульки по большей части лепят из глины, вырезают из дерева или кости, иногда из кожи формуют. А здесь ведь, если вглядеться, особая полировка: не тёплая на вид, как у них, а холодная. Скользкая.
– Снова камень.
Догадаться об этом было нетрудно, зная пристрастия Леонтина.
– Ну да, притом весь выточенный изнутри. Я когда это увидел, непроизвольно руку протянул – а Лев своей рукой прикрыл. Вместо кулона у него на груди болталась.
– Халцедон.
– Точнее – или вернее? – карнеол. Очень чистый, разводы только на спинке. Если перевернуть на пузо, получится статуэтка. Ты у него среди редкостей такую не видел?
– Да разве что углядишь в этаких развалах.
– Ну оно конечно, – кивнул Хельм. – Хотя ее обычно на гайтан вешали за подмышки. И прятали под рубахой.
– Хельмут, ты чего – криминал углядел по старой памяти?
– Хуже, Анди. Учёный эксперимент.
Говоря так, он перевернул саламандру книзу лапками – и я увидел тот самый рисунок.